Елизавета Дворецкая – Хазарский меч (страница 98)

Глава 9

Спала Мирава крепко, но проснулась как обычно рано. Сразу вспомнила, где находится и что вчера было. Быстро встала, постучала в дверь, чтобы выпустили, и пошла в Братилину избу проведать Ольрада. Все утро она занималась ранеными, а потом к ней пришел тот рыжебородый с темно-русыми волосами и черными бровями. Сейчас Мирава начала понемногу различать русов – поначалу почти все казались на одно лицо, – этого звали Яльвор или Тальвор, как-то так.

– У тебя есть такие зелья, чтобы человек не спал, но был как во сне? – спросил он. Его выговор выдавал уроженца заморья, достаточно долго прожившего среди славян, чтобы овладеть их языком. – Ведь есть такие зелья, чтобы видеть умерших?

– Есть такие зелья, – подумав, Мирава кивнула. – Но у меня нет, я не варю таких. Мне на тот свет ходить незачем, я не кудесница.

– Придумай, где найти. Это нужно скоро, сегодня к полудню. Приказал Свенельд хёвдинг.

– Для чего это нужно? – окликнула его озадаченная Мирава, когда он уже хотел уйти. – Я должна знать, чтобы верное средство выбрать.

– Чтобы человек мог увидеть своих умерших родичей.

Мирава опешила. На ум ей пришла Светлава, а потом та белая женщина за спиной у боярина Свиндила.

– Постой! – На этот раз она догнала Тальвора уже у самой двери. – Кто была та белая женщина, что я видела? Она – богиня варяжская? Или из дедов того… Свиндила, набольшего вашего?

Тальвор немного подумал.

– И то, и другое тоже. Это хамингья. Она меньше богини, но больше… деда, если жена может быть дедом, – он слегка улыбнулся.

– Она их Доля родовая, – Былемир точнее подобрал слова. – Оберегает…

Он горько вздохнул. Сейчас Мирава ясно видела в глазах обоих русов ту же тоску, которой были полны глаза Свиндила. Они все как будто потеряли что-то важное, но не знали, где сыскать.

– Было их два брата. Годред – старший, Свен – младший. То есть средний. Но в поход пошли они двое. И Годо… убили, – Былемиру с трудом далось это слово. – Этот ваш… – его ноздри дрогнули от злости. – Костен.

– Хастейн, – поправил его Тальвор. – У меня в Свеаланде был дядька, тоже Хастейн.

– Да чтоб ему! – отмахнулся Былим. – Его когда в полон взяли, хотели Одину отдать, чтобы победу дал взамен. Улав смолянский отговорил. Пленник был его, ему и решать. Вот и вышло… Он убил Годо! – с тихой, но неукротимой яростью добавил Былим. – А висел бы на дубу – не стрелял бы больше!

– Годред был лучшим воином… во всей стране, – сказал Тальвор. – О́дин выбрал его, понимаешь? Предпочел его. Он ведь куда лучший гость, чем Хастен.

– Один ваш сам взял лучшее, когда ему не отдали… тот кусок… – буркнул Былемир, не решаясь бранить то, что все-таки предназначено в дар богу. – Подлеца того.

– Подлец от нас не ушел. Халльтор с дренгами теперь поделят гривну в две марки весом. А та женщина, хамингья, – Тальвор вспомнил, с чего начался разговор, и посмотрел на Мираву, – она ранее оберегала обоих братьев, но теперь, когда Свен остался один… Она сказала, что будет по-прежнему хранить его, если он проводит брата в Валгаллу со всей честью, как положено. Со всеми дарами, каких достойна его доблесть и знатный род.

– Но я и видела ее без всякого зелья… – пробормотала Мирава, не зная, стоит ли в этом признаваться.

Тальвор внимательно осмотрел ее. Потом положил руку ей на плечо. Мирава от неожиданности вздрогнула, но это касание было лишь дружеским.

– Это не тебе назначено! – со значением сказал он. – И благодари своих богов!

Былемир опять вздохнул.

Тальвор ушел, а Мирава задумалась. Иные зелья целебные могут и другое – помогают увидеть невидимое, заглянуть на Темный Свет. Тысячелистник, чабрец. Эти у нее имелись. Но довольно ли их?

Она пошла в свою избу поискать трав и там наткнулась на Вербину: та меняла повязки раненым русам и ей требовались тысячелистник и полынь.

– Оставь мне немного, – попросила Мирава. – Русы велели сделать такое зелье, чтобы тот свет видеть. Не знаю зачем.

– Ох! – Вербина села на лавку, держа на коленях для полотняных мешочка. – Не сказали они тебе?

– Что – не сказали? – Мирава села рядом и взяла ее за руку.

– Пойдем, – Вербина взглянула на раненых, тесно набитых в избу, и потянула Мираву наружу.

Они вышли во двор. Русы грузили на сани бревна от разобранной клети, которые были свалены возле ворот, и увозили куда-то наружу. Уже половину вывезли.

– Вон. – Вербина проводила глазами воз. – Туда же небось волокут.

– Да куда?

– Экая ты… – Вербина вздохнула. – Умная, да недогадливая. Набольшего их убили. Нынче будут на краду класть. Мы, три вдовы, вчера его обмывали. Из нас одна с ним на тот свет пойдет. Смекаешь, которая? Я? Или Годома?

Мирава немного отшатнулась и прижала пальцы к губам. С ним на тот свет… не Вербина. И не Годома.

– Мы как покойника вымыли, они нам с Годомой велели Уневу тоже вымыть. Сказали, чтоб как невесту… и в чистое одеть. И зелье это для нее, видать. Чтобы легче было. Ты уж постарайся ради нее, бедной. Чтобы она как ласточка… – Вербина поднесла руку к увлажнившимся глазам. – Как пестрая кукушечка…

– Но это особые травы надо…

– Так у тебя и выучка особая. Я только и знаю, как лихорадок гнать да язвы заживлять, а тебя мать небось учила и такому, чего другим знать не полагается.

Мирава задумалась.

– Ясенник. Бешена-трава. Полынь-трава. Солнцецвет. Но у меня нет таких! И где их взять теперь, среди зимы?

Вербина подумала, потом глянула на избы Ярдара и Хастена.

– У Дивеи могут быть, – вполголоса сказала она. – Ночная наша Медведица с ворожбой… пошаливала. Дошалилась.

– Она жива? – Мирава впервые вспомнила о Ярдаровой матери.

Кажется, в Овчановой избе ее не было, но все уцелевшие тархановские женщины туда и не могли поместиться, они сидели взаперти еще в трех или четырех избах, откуда русы их извлекали, когда требовалось готовить еду или еще чем-то послужить.

– Да не так чтобы жива, – Вербина опустила углы рта. – Этого не скажу.

– Да кто ж ее, старуху-то… – Мирава не любила Дивею, но такое убийство не могло не возмутить.

– Она сама виновата. Доворожилась, говорю же. Векшица рассказала, она видела. Они когда в город ворвались, чуды эти, мужиков порубили, пошли по избам искать, где кто затаился. Дивея с Векшицей в избе Озоркиной сидели. Векшицу один хвать за косу, она орать. Они по избе шарят, а больше нет никого! Вот глядишь – нет. Один по укладке, по замку, топором вдарил. А укладка как завизжит! И вмиг – стоит за нею Дивея! Она, знать, глаза отвела, чтоб ее не увидали. А тут и показалась. А тот черт с перепугу и рубанул ее топором по маковке… Не шалила бы, сидела бы с нами живая. Так что ты поищи у нее, – посоветовала Вербина. – Она, как к Озорке переселилась, все свое добро забрала с укладкой, и зелия у нее там, в сусечце. Пошарь там. Едва ли они взяли, на что им?

Мирава пошла в избу Хастена. Из хозяев и здесь не осталось никого – Озора и Дивея были мертвы, Хастена держали где-то отдельно от всех, дети сидели с пленными женщинами. Зато везде лежали и сидели русы, говорившие меж собой сразу на двух языках, виднелись их мешки, короба и прочие пожитки.

На крышке большой Дивеиной укладки Мирава заметила уже засохшие пятна крови. Замок – отличный железный замок, еще Хельв его делал в молодые годы, – был выломан топором. Да уж, в этой укладке нашлось что взять: и серебро, и бусы, и шелковое платье, и тонкое белое полотно.

Вздохнув, Мирава подняла крышку. Мешочки с зельями в малом сусечце были перевернуты, но не тронуты – сильный травяной запах говорил об их содержимом. Протянув к ним руку, Мирава вдруг вспомнила, для чего они предназначены, и ее пробрала дрожь.

Вот зачем боярин Свин… Свенельд спрашивал о самых знатных женщинах в городе. Спрашивал, не она ли – воеводская жена. Вовсе не о выкупе он думал, а о самой лучшей спутнице, которую мог дать брату на тот свет… У вятичей такого обычая нет, но от Хельва она когда-то слышала, что у русов это водится.

Руки опустились. Это что же, она должна сама помочь русам… помочь отправить Уневу на тот свет?

Уневу? Ту, с которой они вместе пряли всю зиму, слушали страшные сказки Годомы… Пытались погадать…

«Твой муж у меня в руках, и я могу лишить его жизни в один миг…» – вспомнился ей низкий усталый голос. Голос человека не злобного, но привыкшего не отступать.

Но если она откажется, разве это спасет Уневе жизнь? Ту все равно отправят вместе с убитым русом, но только… она не попадет с ним к богам. Не лучше ли, если избавить ее от смерти невозможно, избавить хотя бы от страданий и страха?

«Это не для тебя», – сказал ей Тальвор, как будто был почти рад за нее. Мирава начала медленно перебирать мешочки, надеясь, что сумеет отличить по запаху те страшные травы, что отворяют смертные очи на бессмертное. Но сама ничего не видела – впервые за все это долгое время слезы слепили ей глаза.

Прямо на лугу, где летом стояли шатры, сейчас были решеткой выложены кладки дров – одна самая большая, еще пять поменьше. Пошли на них переложенные соломой и хворостом бревна от разобранных в Тарханове клетей – высохшее за много лет дерево обеспечит жаркое пламя. На малых крадах лежали по четыре-пять тел русов, убитых при сражении за городец, а на верх самой большой была водружена лодка. В лодке лежало тело того боярина, которого две немолодые вдовы обмывали и наряжали в дорогой кафтан. С ним были его пожитки – оружие, еще одежда, утварь, посуда. Блестел возле головы начищенный шлем, справа меч с золоченой рукоятью – такое сокровище, что только на небе ему и быть. Когда привели женщин, русы уже закололи черного быка из тархановского стада; голову и ноги его положили в лодку, к ногам покойного, туша лежала в шкуре в ожидании разделки для поминального пира. В корзине сидел черный петух, к саням был привязан бурый пес – черного в Тарханове не нашлось.