Елизавета Дворецкая – Хазарский меч (страница 84)

– Удачу мы утратили, – вздохнул Хельв. – И тут Заранка причастна… Хоть и не ее вина. Зачем Ярдар ее Азару отдал? Своя девка, родная, вон! – Он кивнул на Мираву, имея в виду, что Заранка – сестра Миравы и свояченица Ольрада, а значит, Ярдар, как воевода, обязан был за нее заступиться перед чужаками. – А он сплоховал… перед Азаром слабину дал… девку хазарину на потеху оставил… оттого и разгневались деды, удачу отняли. Это так.

Мирава не спорила: Ольрад был прав, но и Хельв был прав. Предательства Ярдару она так и не простила и была убеждена, что именно за эту вину воевода утратил удачу. А уж его неудача вызвала русов из Холмгарда или из той Ледяной страны, где живут одни волоты из льда.

А что до гибели Азара… Кто проклял Азара и его дружину, Мирава знала совершенно точно. Кроме нее о том знал лишь старый дуб на валу, под которым она стояла в тот судьбоносный вечер, но дуб ее не выдаст.

– И что теперь воеводы делать думают? – медленно выговорила Мирава, стараясь не выказать ту смесь страха, негодования и сознания своей причастности, что в ней гудели, будто гром и молнии в туче. – Теперь эту избу сожжет? Раз я одна осталась… кого они знают, где найти?

Хельв досадливо крякнул. Он не желал зла Мираве, которая была ему как дочь, но понимал, что ее опасения не без оснований…

– …Я б ее убил, злыдню скверную, но тогда проклятье с нами навек останется, – говорил Хастен у себя в избе, после того как остальные поверили в правоту Озоры. – Говорят же, что кто проклятье наложил, только тот и снимет, иначе с тобой до смертного часа оно. Надо, выходит, разыскать ее…

– На том свете, что ли? – угрюмо спросил Ярдар.

– Тебе видней. Ты убивал ее?

– Нет. Я ее и не видел с той поры…

– Стало быть, живы обе, и мать, и дочь.

– Они, сказывают, в сорок превратились! – вставила Дивея. – Лови теперь!

– Ты, мать, это дело лучше всех разумеешь! – хмыкнул Хастен; после всех событий он не боялся посмеиваться над грозной некогда и сварливой свекровью. – Особенно по части медведей… Ты видел, – обратился он к Ярдару, – чтобы она в сороку превращалась?

– Я – нет. Отроки сказывали…

– Отроки еще не то скажут, лишь бы девки слушали.

– Но где ж она тогда? В Крутовом Вершке Любован и то не знает.

– Любован не знает, а кое-кто другой знает.

– Кто?

– Да лихой тебя побей! – теряя терпение, Хастен хлопнул по колену. – У нас в городе сестра ее живет! Мировида знает, где ее мать, вот света белого не видеть!

– Оттого она и тихая такая, – вставила Озора. – Живы они обе, только спрятались. Она знает, что живы, вот и не голосила, не жаловалась.

Некоторое время все в избе молчали.

– Что делать-то? – первым не выдержал Ярдар.

– Ты с ней раздор имел, не я, – ответил Хастен. – Тебе и улаживать. Разыщи ее да… склони как-нибудь к миру… чтобы проклятье сняла.

– Прощения, что ли, мне просить у нее? – Ярдар набычился.

– Уж я не ведаю, чего она хочет от тебя, – ухмыльнулся Хастен. – Ты молодец удалой, месяц ясный…

Не так уж много в Ярдаре осталось от былой красоты – он осунулся, под глазами от всех испытаний залегли темные круги, на скуле еще виднелся оплывший кровоподтек после битвы у Ратиславля. А главное – погасли некогда ясные глаза, тоска сменила в них прежний задор и веру в свое счастье.

– Чего хочет, у меня нет! – мрачно отрезал он. – Я мою жену на эту жупелицу не променяю.

Хастен встал, приблизился к Ярдару, взял его за плечо и наклонился к уху.

– Делай что хочешь, – негромко и весомо произнес он. – Ты ее разозлил, ты на весь Тарханов беду навел, тебе и отводить. А чего и как – дело твое. Не управишься – все сгинем.

Возразить Ярдар не смог – не было больше сил выдумывать, как отвести вину от себя и переложить на другого. Эта определенность даже отчасти радовала. Не так уж худо, если дела можно поправить примирением с Огневидой и Заранкой. Мертвых они не воскресят, но и всему Тарханову, и самому Ярдару еще было что терять…

– Сами-то они к тебе на поклон… опасаются, – рассказывал Мираве Хельв. – А хотят, чтобы ты их с матерью и сестрой свела. Меня снарядили. Вот я к тебе… помоги уж, Миравушка. Иначе сгинем все.

Мирава не сразу ответила. Сжимая руки на коленях, она смотрела перед собой и пыталась понять, поможет ли делу ее вмешательство. Может ли Заранка что-то исправить? А Огневида? Мирава хорошо помнила, как Заранка бросила тот поясок, в который вплела удачу Ярдара, выпрошенную у самих судениц, в реку и велела плыть на остров Буян. Тот поясок не вернуть. Но обида Заранки и Огневиды так и не была искуплена. Она висит над Ярдаром и всем Тархан-городцом. И пока она висит, в такое тревожное время гибель грозит всем, кто еще уцелел. Все тархановским жителям. Хельву, Уневе с ее будущим чадом, маленькому Безбедке, Вербине, Елине и Рдянке… Ольраду.

– Вот что. Раз уж ты, отец, послом заделался, – Мирава улыбнулась, стыдясь посылать старого кузнеца с поручением, – сходи, добро сотворя, опять к воеводам и скажи: сперва две гривны серебра матери за двор и все добро пропавшее, гривну сестре за бесчестье. Принесут – пойду их искать. Не принесут – даже и не пойду. А там сумею их уговорить, не сумею…

– Пойду, – Хельв встал. – Время терять нынче нельзя нам.

– И пусть лошадь дадут! – крикнул Ольрад ему вслед.

Милый их бурый Веприк, увы, остался в полоне и стал добычей Улава вместе со всем тархановским обозом…

Глава 4

Выехали на санях рано утром – Мирава и Ольрад. Куда они направляются, в Тархан-городце не объявили, да никто и не спрашивал. Заночевали в Ржавце и на другой день были в Честове. Огневида и Заранка устроились тут в избе одной вдовы, Милонежки, которая была только рада такому прибавлению к хозяйству – они привезли и свинью, и овец, и кур. Коз оставили пока на заселице у Немтыря, а тот за это взялся за зиму срубить лесу на новый двор. Где его ставить, подальше от старого места или поближе, Огневида пока не решила.

Выше по Упе никто еще не проведал о скором и бесславном окончании похода на смолян, и Ольрад ничуть не стремился стать вестником несчастья.

– Я… не скажу им, что в походе был, – обронил он, когда до Честова оставалось несколько верст. – Скажу, захворал и дома засел. Не могу им рассказывать… что их ратники не воротятся…

Мирава только вздохнула. Людям прямым, им обоим было неприятно кривить душой, но рассказывать о разгроме, о том, как собранные с волости и с Честова сыновья, мужья, отцы и братья пали костью на Угре, стали пленниками, сгинули в лесах им совсем не хотелось. У них и свое дело было непростое.

Завидев на реке чужие сани с чужой лошадью, многие жители Честова сбежались к воротам.

– Радята! – Велемер, здешний старейшина – среднего роста мужик с широким носом и клиновидной русой бородой, – вытаращил глаза, узнав Ольрада. – А ты здесь откуда? Неужто тебя воеводы в поход не взяли? Провинился, что ли, чем?

– Прихворнул я, когда все собирались. А полечить меня было некому, так и ушли без меня. А я целый месяц… – Ольрад покашлял в рукавицу. – Вот, матушку навестить хотим. Пусть хоть теперь полечит. Как она?

– Да вроде все у них ладно. Сидит у Милонежки…

Все сошло гладко: если бы хоть какой нехороший слух успел сюда докатиться, Ольрада не отпустили бы так легко. Только одна баба спросила, нет ли вестей, да и то больше по обычаю: так рано вестей от ратников никто не ждал, ведь заранее предполагалось, что поход продлится до лета.

Милонежка, обрадовавшись гостям, принялась ставить пироги. Надо было оставаться ночевать: если бы дочь с зятем, приехав повидаться с матерью и сестрой, в тот же день уехали бы назад, это было бы ни с чем не сообразно. При Милонежке говорили о всяких пустяках, рассказывали о Дивее, как она «ловит медведя», и Заранка хохотала так искренне, будто ее это никак не касается. И только когда под вечер Милонежка ушла доить корову, Мирава коротко рассказала матери, что случилось и зачем они приехали.

Огневида и Заранка слушали ее, и глаза у них делались все шире и шире. Хоть они и не жили в Тархан-городце и не знали его оружников так близко, как Мирава и Ольрад, гибель половины дружины была страшным ударом для всей волости.

– И решили они, воеводы: видно, проклял нас кто, – торопливым шепотом рассказывала Мирава. – И думают, что это вы! – Она взглянула на мать и сестру. – Хотят с вами помириться. Вот, я привезла, – она вынула из короба небольшой, но тяжелый мешочек, в котором лежали шесть десятков полновесных шелягов. – Это серебро за ваш двор сожженный, за все добро пропавшее и Заранке за обиду. Сказали, любое желание исполнят, только снимите порчу. А не то все пропадем. И Тархан-городец, и вся волость наша.

– Все мы в одном котле, – добавил Ольрад; он стоял, скрестив руки на груди, и прислушивался, не идет ли Милонежка. – Если с Ярдара порчу не снять, все пропадем.

– Я бы и сама его век не простила, – продолжала Мирава. – Да людей жалко, он ведь всех за собой потянет. И жену молодую, и всех мужей, жен, старых стариков и малых деток. – Она взглянула на мужа. – И нас тоже.

– Мать-сыра-земля… – пробормотала потрясенная Огневида. – Вот же горе-то… Аж камень тяжкий на сердце налег…

Она прижала руку к груди. Мирава понимала ее: у нее у самой общее горе, жалость к хорошо знакомым людям, цветущим молодцам, зрелым мужам, их осиротевшим семьям давила на сердце как тяжкий камень, мешала свободно дышать.