Елизавета Дворецкая – Хазарский меч (страница 86)

– И что же ты теперь будешь делать?

Мирава с трепетом вглядывалась в глаза сестры. Эти чистые голубые глаза, розовые губы, милые черты, облик юной девушки, будто сделанной из цветов и ягод! А за этой чистотой – черная бездна. Будь на ее месте страховидная старуха или кривой морщинистый дед вроде Тихоты, и то было бы не так страшно. Мираву пробирало ознобом: рядом с нею сидела ее младшая сестра, та самая Заранка, которую она, тогда пятилетняя, качала новорожденной в зыбке вместе с близняшкой, Звезданкой… В такую пору года днем еще, бывает, солнце так печет, что хоть пойди в одной рубахе – это лето оглядывается, уходя, а ночью наваливается такой холод, что изо рта идет пар от дыхания. Звезданка родилась первой – ясной ночью осени, когда все небо было усыпано крупными сверкающими звездами, так густо, что, казалось, сейчас они, тесня одна другую, посыплются вниз. А вторая никак не хотела покидать материнскую утробу – оставшись там одна, она встала поперек, и пришлось посылать за бабой Светлочей, чтобы перевернула упрямицу. Тем временем ночь прошла, звезды скрылись, и младшая сестра появилась утром – на зарание[69], когда зеленую еще траву так же густо выбелил хрумкий иней…

Так кто же сидит рядом с нею в санях, хлюпая на холоде покрасневшим носом? Зарана – та, что осталась жива? Или та, что уже двенадцать лет сопровождает ее незримой тенью? Или та… та, к кому взывают желающие недоброго, сама Морена, Кощеева дочь, Темная Невеста, ревнующая красивых молодцев и жаждущая всех их забрать себе…

– Я сниму порчу, – несколько смущенно, но вполне уверенно ответила Заранка. – Я выпустила трясовиц, я и назад загоню.

Даже сейчас, сквозь ужас, Мирава не могла не отметить, как же сестра мила собой. В самый раз бы ей замуж… да видно, неспроста ее женихи сторонятся. Мирава вдруг взглянула на сестру чужими глазами – и ощутила тихий холод, неуловимое дыхание беды, что источают эти красивые уста и гасят всякое желание их поцеловать. Само выражение ее глаз, с трудом переводимое в слова – здесь и безмятежность, и самоуверенность – приводило в ужас: это было умиротворение хищника, видящего, чтоб добыча уже в когтях, и безразличие жертвы, для которой все решено и бояться поздно…

– Но сперва я с Ярдаром повидаюсь, – продолжала Заранка. – Я вот что надумала: свезите меня сейчас к Любовану, и пусть Ярдар на другой день приезжает на пепелище. Где наш двор стоял. В полдень буду его там ждать.

– Что ты придумала! – Мирава взяла ее руку в варежке, будто пытаясь найти свою сестру в этой пугающей молодой Морене. – Знаешь, как порчу снять, поди да сними! Нужно к вербе той – я сама с тобой пойду, хоть днем, хоть ночью. Ярдар тебе зачем?

– Мне нужна его кровь! – Заранка вдруг раздула ноздри, и Мирава вновь содрогнулась – сестра будто хотела выпить эту кровь. – Иначе не заманить кудов да трясовиц в вербу назад.

– Кровь! – Мирава выпустила ее руку и прижала варежку к своей щеке.

– Ну или хоть волос, – вздохнула Заранка. – Но на кровь надежнее.

Ярдар пустился в путь, когда рассвело. Однажды он ехал здесь тропой вдоль реки, в уютной тени среди душистой зелени, и цветы кивали ему с обочин, река играла под солнцем золотистым блеском. Теперь кругом лежали безмолвные, равнодушные снега. Не верилось, что с того летнего дня, когда он отправился к Огневиде с просьбой приманить к нему удачу, прошло всего полгода! С тех пор он повидал чужие земли, нашел жену и изведал горечь поражения. Он понял, как трудно изловить удачу, как прихотлива она и как мало успех в этом деле зависит от тебя – но как важно при этом делать все, что от тебя зависит, иначе боги тебя и не приметят. И вот снова настал день, как и в той битве у Ратиславля, когда он, Ярдар, должен был отдать все свои силы, зная заранее, что конечный успех находится в чужих руках. Он чувствовал себя мало что не жертвой, барашком, которого собираются зарезать для умиротворения высших сил, ради блага всего Тархан-городца, всей Веденецкой волости. «Дед мой, Хельв Одноголазый, рассказывал, что в заморье в былые времена, если приходила беда, голод, неурожай, то самого конунга приносили богам в жертву, – сказал ему Хельв. – Ты у нас не конунг… а что-то вроде того. Чтобы волость наша жила и род твой продолжался, приходится… змею в пасть заглянуть». Ярдар не спорил, даже мысленно. Он все это начал, он разбудил дремлющие силы, когда пожелал поймать удачу, что улетела от Олега киевского. Ему и заканчивать.

За пазухой у него лежал небольшой сверток в белом платке.

«Возьми, – нынче утром этот сверток ему сунула в руки Унева. – Отдай ей».

Развернув платок, Ярдар увидел три пары лучевых подвесок-«птичек» и нить дорогих сердоликовых бус. Это были его дары Уневе после свадьбы, и она с гордостью носила их.

«Отдай. Может, она польстится на богатство… а мне не надо», – со вздохом добавила Унева.

Ярдар не хотел брать – не хотел забирать у жены украшения, чтобы купить ими милость злобной ведуницы. Но Унева упросила, и он согласился. Унева, как и он сам, ощущала свою причастность к этим злосчастьям, хоть и без вины: если бы не ее свадьба и сглаз, Ярдар не сжег бы двор Огневиды и не было бы проклятия. Никто не рассказывал Уневе о том, что Заранка сама хотела стать женой Ярдара, но она чуяла сердцем: ее красивый муж-воевода, молодая девка-ведунья – не могло тут обойтись без влечения, ревности, зависти, соперничества, в котором она, Унева, на беду одолела лесную невесту, сама о том не зная.

Этот сверток за пазухой согревал Ярдару сердце, будто он вез с собой любовь Уневы. И любовь эта не уйдет, даже если украшения придется отдать. Только станет крепче. А сам он? Чего такого Заранка может попросить, чего он не отдал бы? Коня доброго, меч булатный, гривну золотую? Никакое сокровище не казалось сейчас настолько дорогим, чтобы стоило его жалеть. Лишь одно он не отдал бы… но это Заранке ни к чему.

Над Крутовым Вершком висело курево от топящихся печей, но над прогалиной, где прежде стоял двор Огневиды, воздух был чист и пахло только зимним лесом. Когда Ярдар подъехал, Заранка уже была на месте – у края развалин, где раньше стоял ее родной дом, а теперь груды обгорелых бревен прятались под снегом. При виде этой кучи у Ярдара защемило сердце. В его свадебных незадачах Заранка была не виновата, но он в те дни здраво рассуждать не мог. За Уневу, за свое новое счастье, он кого угодно был готов руками порвать. Вот и порвал…

Глядя издали на скромно стоящую девушку, Ярдар ощущал холод в сердце, не зная, с существом какого мира ему придется говорить. Как в прошлый раз, когда живая Заранка и мертвая ее сестра Звездана сменяли одна другую в одном и том же теле – сперва одна, потом другая, потом опять первая… На вид дева как дева, простой белый кожух из овчины, красный платочек на голове…

Красный платочек? Ярдара прошиб холодный пот, и он невольно натянул поводья, не доезжая шагов десяти. Красный – цвет тени, переходной ступени между белым и черным, светом и тьмой. Это не Заранка…

Дева повернулась к нему. И Ярдар содрогнулся от вида этого лица. До чего хороша девка – милые черты, голубые глаза, изливающие покой и веру в свои силы, розовые губы, сложенные так, будто сейчас улыбнутся…

Окажись на месте этого лица голые кости черепа под красным платком, Ярдар, наверное, испугался бы меньше. Она такая, как всегда. Она такая, как все. Но она принесла несчастье, погубившее половину дружины, более двадцати крепких, смелых мужей и отроков. И продолжает улыбаться. Только сама Морена может улыбаться, натворив таких дел.

– Приехал все-таки, не побоялся, – вместо приветствия произнесла она.

Другая боялась бы сама – зная, в чем виновна. Мирава, вернувшись вчера в Тархан-городец из Честова, взяла с него и Хастена клятву на мече, что они сами не попытаются причинить вред Заранке и другим не дадут. Мирава боялась за сестру. И только сама эта сестра, как видно, почитает себя неуязвимой. Ярдар мог бы одним ударом снести ей голову с плеч. Но даже не думал этого сделать, уверенный, что тогда все Марины прислужники разорвут его на мелкие клочки прямо здесь.

Ярдар сошел с седла, привязал коня к дереву с опаленной кроной – жар горевшего двора доставал и сюда. Сделал несколько шагов к Заранке.

– Что скажешь? – Она спокойно ждала.

Ярдар набрал полную грудь воздуха, но все слова позабылись.

– Ты знаешь… сколько бед у нас приключилось, – выдавил он. – Половина дружины… И что дальше будет? Врагов у нас больше прежнего, а сил почти не осталось. Помоги… Проси чего пожелаешь, только… избавь нас от беды.

Не в силах поднять взгляд к ее лицу, Ярдар не видел, как расцвела Заранка от этих его слов: глаза заблестели, щеки зарумянились, улыбка расцвела на губах. Всю мощь Темного Света она ощутила за своей спиной, когда этот удалец, красавец, гордый воевода пришел к ней с низким поклоном. К той самой, которую его друзья-хазары гнали по лесу, как зверя, загнали на дерево и обстреляли там, чуть не убили, будто она белка! А он… только вздохнул и оставил ее на забаву чужакам.

– Беда и впрямь грядет немалая, – сказала Заранка, будто с удовольствием ожидая этого. – Ты не был таким смирным, когда сжег мой дом родной, – она показала на развалины под снегом. – А теперь и твой дом вот так же сгорит! Да только ты того не увидишь.