Елизавета Дворецкая – Хазарский меч (страница 80)
А когда она все же заснула, то почти сразу проснулась от того, что женский голос громко и ясно сказал ей прямо в ухо:
– Первуша мертв!
Мирава проснулась от этого голоса и от дикого стука собственного сердца. Никого чужого в избе не было, да она и знала, что голос прозвучал из Темного Света. Первуша – старший сын тетки Зельяны, тот, что не вернулся, но и смерти его никто не видел.
Значит, он все-таки погиб! Мирава отгоняла эту мысль, пытаясь думать, что ей мерещится – наслушалась за день прощаний, теперь прощается и с теми, кого не называли!
Она крепче прижалась к Ольраду, ища спасения в его объятиях. Но едва она задремала, как тот же голос сказал:
– Хотобуд мертв!
Хотобуд был тетки Зельяны муж…
До утра Мирава услышала еще шестнадцать имен и запомнила все до одного. Нет, ей не мерещится. На призывы родных прилетели не только званые души – вернулись все. Как все ушли из дома и как вместе пали в битве. Они нашли среди тархановцев того, кто лучше всех способен их услышать, и от них Мирава не могла отделаться, мол, ничего не ведаю…
Когда Ольрад проснулся, она шепотом рассказала ему о ночных гостях.
– Что делать-то? Рассказать людям… Зельяне, Нежизне? Или пусть лучше ждут?
Ольрад подумал, потом сказал:
– Лучше молчи. Сейчас время настало лихое. От малой-то беды мать твою чуть со всем двором не сожгли, незачем никому знать, что тебе тоже… гости являются.
Мирава поняла его. В лихое время и невиновный может оказаться виноват, а ей, дочери ведуницы, лучше не намекать на свои способности. Пусть уж лучше ждут…
Но едва она так подумала, как явилась и другая мысль: а что если души Хотобуда, Ярыша и прочих, из-за ее осторожности не упокоенные как следует, будут к ней являться с упреками? Мирава зажмурилась, вообразив полную избу голодных и разозленных духов. Сердце замирало от тоски и безнадежности. Нигде не было покоя, мира, передышки от горестей. С лихорадочной страстью она прижалась к Ольраду: не столько уже радуясь, что он здесь, сколько боясь, что опять его унесет новым порывом бури, в один мах сдует ее такое хрупкое и ненадежное счастье…
Наутро те тархановцы, кто вчера со своими простился, повез их в последний путь. Остатки поминального угощения собрали и вынесли к корням старого дуба на валу, соломенную или тряпичную куклу возложили на санки и повезли на особое место на краю жальника. Краду выкладывали небольшую: несложно сжечь пук соломы. Быстро остывший прах собирали в горшок, чтобы весной, когда сойдет снег и оттает земля, насыпать над ним могильный холмик.
А в других избах продолжались прощания, на столе лежали шапки покойных, а женщины выпевали свое горе, стараясь научиться жить в этой пустоте и безлюдье недавно такого населенного городца:
Воротившись с жальника, родичи Безлета снова приготовили стол, но теперь причитаний уже не было слышно. После похорон в доме причитать нельзя, и теперь вдова и дочери Безлета отерли слезы, завели песни. Явился Стоян с гуслями, Кремыкины внуки с рожками, начали играть – веселье отгоняет смерть, приохочивает ушедшую душу к скорейшему возвращению.
Снова собирались соседи и родичи, чтобы развеселиться после печали, выпить пива и даже поплясать.
Под гусли и рожки заканчивался второй поминальный день. Опускались сумерки. Мирава, уставшая хуже любой вдовы, пошла к себе и по пути ощутила запах, который заставил ее остановиться. Возле угла избы чуть пахло растаявшим снегом – пришла небольшая оттепель. Мирава глянула на густо-синее небо, где мерцал месяц, похожий на серебряный шеляг, немного обрезанный с краю, – вторая ночь на ущербе, – и вспомнила: после того как наступит следующая полонь, день сравняется с ночью и придет весна. Пока до нее было еще далеко, она напоминала о себе лишь этим запахом подтаявшего снега, но словно что-то проснулось в душе Миравы, какая-то новая надежда, а с ней – новая сила. Впервые, кажется, с самого Карачуна она вздохнула почти спокойно, вольно и бодро. Не одни горе и мрак остались в мире – она жива, Ольрад жив, родятся новые отроки взамен погибших, и когда-нибудь Тархан-городец увидит более веселые дни…
На широком дворе между избами было пусто, но все оконца были растворены, отовсюду слышались голоса: у Верхуши еще причитали «над покойным», у Безлета пели, у Горислава гудели весело рожки и даже доносилось притоптывание – кто-то пляшет. Мирава еще постояла, прислушиваясь.
– Ой ли я пойду, молодешенька, – долетал сильный, звонкий, как в былые годы, голос тетки Борены, Безлетовой вдовы.
О чем она пела – как будет искать опередившего ее мужа, когда сама пойдет на тот свет? Или о том, как они в какой-то новой, другой жизни снова встретятся юными и беспечальными, чтобы вновь вить свое гнездо и водить малых детушек?
Мирава вздохнула и взялась за дверь. На глаза ей попался шестилетний Безбедка – внук Безлета и единственный пока сын Ярдара. Уже темнело, и поздновато было мальцу бродить одному, да в такой вечер смотреть за ним оказалось некому. Сбежал, видно, от Уневы, пошел посмотреть на взрослую гульбу. Сейчас он стоял как зачарованный и не сводил глаз с дуба на валу.
Пойти, что ли, забрать его к себе и спать уложить? Или к Уневе отвести?
В этот миг Безбедка повернулся и со всех ног кинулся к себе в избу. Замершую Мираву он не заметил. Когда мальчик пробежал мимо, она, успокоенная, потянула свою дверь и скрылась в избе.
За топотом пляски и гудьбой рожков Ярдар далеко не сразу понял, что кто-то зовет его и тянет за рукав. Обернувшись, увидел своего первенца.
– Чего тебе? – Ярдар наклонился.
– Деда! – воскликнул мальчик.
– Что?
– Деда! Там деда! – Безбедка показал на дверь.
– Что ты, малец! – Ярдар положил руку ему на голову и успокаивающе потрепал.
Безбедка привык к деду, который охотно с ним возился – в честь Безлета ему отчасти и имя дали, – ему будет его не хватать.
– Деда там! – Мальчик дергал Ярдара за рукав и тянул за собой.
– Да нет, нет его, – уверял Ярдар. – Деда уехал жить к давним дедам, на остров Буян.
– Он там! – выкрикивал мальчик, с трудом одолевая шум в избе. – Где дуб! Он сидит!
– Не выдумывай! – Ярдар нахмурился, но по сердцу будто холодом повеяло. – Не может он сидеть!
– Пойдем! Там деда!
– Где ты его увидал? – К нему наклонился Завед.
– Под дубом он сидит!
Ярдар и Завед переглянулись. Едва ли дитя могло выдумать – Безбедка едва ли даже понял, что дед его погиб в дальнем краю. Так что или кого он там увидел? Мало ли есть сказов о том, как покойники возвращаются? А уж нынешний случай…
– Пойдем-ка глянем, – предложил Завед.
– Вы куда это? – спросила Дивея, видя, что оба берут свои кожухи.
Рожки умолки, плясуны переводили дух.
– Да говорит малец, под дубом кто-то сидит. Дитя малое – оно видеть может… – намекнул Завед.
– Деда! – опять во весь голос доложил Безбедка.
Мальчик слышал, как деда, куда-то девшегося уже давно, во весь голос призывают домой. И вот он пришел, а почему-то никто не идет его встречать!
Все гости переменились в лице, стали переглядываться. Лихорадочное веселье схлынуло, навалился мрак, ожила боль от недавних многочисленных потерь.