Елизавета Дворецкая – Хазарский меч (страница 79)
Даже зять самого Хастена считал это объяснение самым правдоподобным.
– А нам-то здесь чего ждать? – спросила Дивея. – Что они теперь, русы эти? Не пойдут ли на нас сюда?
Гул в избе разом стих.
– Да нет, не пойдут, – Ярдар мотнул головой. – Мы от смолян далеко, где им сюда дойти? Вятичей оковских, может, пограбят, да и все.
– Здесь – земля хаканова, – добавил Воегость. – Сюда-то сунуться не посмеют. Это ж Азар один сгинул, а таких Азаров у хакана – десять тысяч.
– Только и нам данников новых не видать, – проворчал Хельв. – Даром только людей положили…
В избе раздалось всхлипывание женщин.
– Ох ты ж мое ладо милое, Гориславушко Селиславович! – запричитала Чернява. – Ой куда же ты, мое ясно солнышко, ты собралося да снарядилося? Да в какую ты в путь-дороженьку в непокатую да невозвратную…
– Тише! – прикрикнул Хельв, понимая, что сейчас завопят разом десять голосов. – Завели уже гудьбу! Будут поминки, там попричитаете.
– Дружину мы восстановим! – сказал Ярдар. – У нас свои отроки подросли, да и в волости наберем…
– В волость-то хоть кто воротится? – спросил Кремыка. – Или все кто ушли, те и полегли?
– Воротятся, – заверил Ярдар. – Сотни полторы живы были, да мы еще не всех видели… А я на другое лето сам к хакану в Итиль поеду! Сам ему расскажу, какая тут туча черная на наших рубежах собирается. Ведь Улав… Коли они такую силу показали, от них любой беды ждать можно. Пусть хакан понимает – здесь рубежи укреплять надо. Крепости строить – не чета нашему валу, который еще волоты шапками насыпали тыщу лет назад. Хорошую крепость строить – не как Саркел, так хоть как Крутояр. И людей больше. Пусть хакан сюда дружину конную присылает – как Азарова, только еще лучше. Не за себя же, за всю Хазарию здесь биться, может быть, выпадет.
Никто не отвечал, только женщины всхлипывали. Еще не опомнившись от свежего горя, не проводив погибших, тархановцы ощущали, вопреки своему желанию, что это, возможно, лишь только начало грозных событий, большой войны, которая продлится, может быть, много лет и непоправимо изменит облик того света белого, в котором они привыкли жить. В это не верилось – ведь привычный мир кажется незыблемым, как сыр-матер-дуб на острове Буяне. Но тревога не отпускала. И тревога за живых даже теснила отчасти скорбь по погибшим.
Скорбь усиливалась от растерянности: что делать? Когда человек умирал обычным образом – отжив свой срок или до срока, – весь ход прощания и погребения шел по издавна установленному порядку, какой и обеспечивает покойному посмертный покой и возрождение. Но теперь лишь о тринадцати своих собратьях уцелевшие оружники могли сказать, что они погибли: девять – в сражении, и еще четверо, раненые, не пережили первой ночи. Насчет остальных были только догадки – они не вышли после битвы к Ярдару, но и их смерти никто не видел. Не то они все же пали, не то в полоне у смолян, не то опоздали найти своих и когда-нибудь вернутся. Через день, через месяц?
– Была б Огневида – она бы правду сказала! – в сердцах воскликнула тетка Зельяна, у которой сгинули вот так и муж, и старший сын. – А то и не ведаешь, не то поминальный стол творить, не то выкуп собирать, не то что…
Об Огневиде жалели и другие. За вечер несколько раз в Ольрадову избу стучали и приходили смущенные бабы – разузнать, нельзя ли все же посоветоваться с Огневидой:
– Она, известное дело, на воеводу обижена, но мы-то чем перед нею провинились? Пусть бы погадала она, с сердца тяготу сняла…
– Я не ведаю, где она, – отвечала Мирава, не встречаясь глазами с соседками. – Коли и жива, то спряталась, с тархановскими больше водиться не хочет.
– Это дело понятное, но все же как же мой Первушка-то? Как бы разузнать?
«Когда Ярдар матери двор сжег, вы не спрашивали, где она и как, – думала Мирава. – И когда Заранку хазарам отдали на забаву, будто она зверь лесной, вы только глаза пучили. А теперь самих припекло – подай вам Огневиду!»
Ей было и жаль женщин, к которым судьба оказалась более сурова, чем к ней самой, но и осторожность не отступала.
– Так может, ты сама можешь разведать? – Зельяна просительно притронулась к ее рукаву. – Ты ж от матери научилась кой-чему… Тот же корень…
– Я ничего не знаю! – отрезала Мирава. – Не училась я этим делам, не ведаю.
Прошедшее лето хоть и вынудило ее применить кое-какие умения, но так же подкрепило склонность тщательно их скрывать.
В одном она охотно помогла соседкам. Даже те, кто точно знал о смерти своих мужчин, не знали, как провожать душу, если нет тела. Тела остались где-то на Угре, в снегу, и как знать, погребал ли их хоть кто-нибудь?
– Моя матушка это дело знала, – сказала об этом Мирава. – Как у Ивки в Крутовом Вершке сын в лес ушел да и сгинул, она сказала: зверь съел, костей не сыскать. И чтобы он не ходил в дом, надо сделать из соломы как бы человека, одеть в рубаху его, порты, во все старое, и так провожать да хоронить. Или можно без соломы – сорочку старую свернуть как бы в человечка.
Это было людям понятно: ношеная сорочка часто служит заменой самого человека в обрядах. Если умирает мать, оставив маленьких детей, делают куклу из ее старой сорочки и подкладывают ребенку в постель, чтбы душа матери хранила и утешала его во сне.
Назавтра во многих тархановских избах появился на лавке «покойник» из соломы и старой одежды, над которым причитала вдова.
Слыша причитания, летящие из многих окошек, Мирава то и дело прикасалась к Ольраду – ей снова и снова хотелось убедиться, что он здесь, он жив. Ее обошла злая Недоля, серп Морены не отнял у нее мужа. Это казалось чудом – и казалось единственно верным, ведь если бы он остался в тех снегах на Угре, разве устоял бы белый свет? С каким-то освеженным чувством она вглядывалась в его смуглое лицо, большие карие глаза, густые черные брови, красиво обрисованные губы, рыжину в бороде на щеках, даже в обломанный зуб, будто бы, чем надежнее она запечатлеет в памяти его черты, тем крепче он будет держаться в жизни и его не утянет в ту бездну, куда утянуло половину его соратников и товарищей.
Но, хотя, к счастью для себя, Мираве не приходилось никого провожать на тот свет, для них с Ольрадом нашлось немало работы. Для поминального пира угощение должна готовить женщины, у которой умер первенец, и Мирава была как раз такой женщиной, к тому же, не имея надобности накрывать стол у себя, могла услужить соседкам. Черного барана для поминальной жертвы и стола должен резать мужчина, перенесший такое же несчастье, так что Мирава и Ольрад с помощниками трудились два дня подряд. С внешней стороны вала, напротив дуба, еще прадедами была устроена яма для приношения нижним богам – возле нее резали баранов, сливали кровь, головы и ноги раскладывали вокруг ямы, шкуру вешали рядом на шестах. Свежая кровь дымилась на зимнем холоде, расцвечивала белый снег красными каплями.
Мирава тем временем варила кашу из пшеницы с сушеными ягодами черемухи, с медом – поминальная еда должна быть сладкой, чтобы утешить и умиротворить души. Пекли хлеб и блины. Хозяйка, выйдя на порог, призывала:
Ярдар пришел в Безлетову избу – из погибших тот был его ближайшим родичем. Молодую жену он с собой не взял, а сына, Безбедку, привел к ней – со времен его новой женитьбы первенец жил в семье деда по матери. Молодухам, особенно беременным, и детям на поминках и погребениях быть не полагается, чтобы смерть не коснулась их, особенно слабых перед нею. Во главе стола сидела соломенная кукла, одетая в Безлетову одежду, и от ее безглазого присутствия накатывала даже более сильная жуть, чем если бы на лавке лежал покойник. Перед «хозяином» поставили горячий хлеб, и Ярдар, как старший зять, руками разломал его, чтобы дух угощался горячим паром. То же делали и с блинами. Гостей собралось очень много – сидели и за столом, и у печи, и даже на полу. Безлет в Тархан-городце был одним из самых уважаемых людей; сыновей ему боги не послали, зато пять дочерей уже все вышли замуж. Старшая дочь, Безлетка, умерла, из ее сестер две тоже овдовели в этом же походе, и теперь все четыре подтягивали за матерью, провожая «кормильца-батюшку» в невозвратную дорогу.
Выпив по три чарки пива, гости кланялись и уходили, чтобы тут же зайти в другую избу, откуда доносилось такое же:
Когда, уже поздно ночью после первого дня, Мирава наконец улеглась спать, причитания так и звенели у нее в ушах, перебивая одно другое. Ольрад обнимал ее во сне, и она, не в силах заснуть, цеплялась за его руки и прижималась к нему, с трудом веря, что он все-таки с нею и ей не нужно провожать его, как провожают сейчас Безлета, его зятьев Зайчара и Дорогостя, как Небрегу, Верхушу, Быстроока, Твердилу, Берняка… и еще многих.