Елизавета Дворецкая – Две судьбы Хальвдана Черного (страница 16)

Торгерд усмехнулась, и Хадда вспомнила: с каждым проходящим месяцем Торгерд будет стареть лет на пять-шесть, к осени на ее гладком лице появятся морщины, и к новому Йолю она станет дряхлой сгорбленной старухой.

– Ты научишь меня, как этим пользоваться?

Хадда и впрямь нуждалась в чужой мудрости, но своего ума хватило, чтобы это понять.

Торгерд подошла.

– Дай сюда.

Она сняла с пояса Хадды белый волос толщиной с древесный побег, сложила вдвое, переплела концы от середины, свернула в кольцо и надела на шею Хадды.

– Носи вот так. Никогда не снимай. Ты сможешь менять облик, то есть облекаться в морок, когда пожелаешь. Сможешь мгновенно переноситься в любое место. Накладывать чары и подменный облик на любую другую вещь и даже другого человека. Но главное, что я тебе советую, – обращайся к мощи Трюма, когда будешь думать, что тебе предпринять. Только тогда сила волоса будет не расходоваться, а подпитываться. Не стремись делать все своими руками – используй людей. Пойми, чего они хотят, где их выгоды совпадают с твоими, и направь их силы к себе на пользу. Сила волоска не вечна – однажды она закончится, так что не затягивай свое дело.

– Но у меня все получится? – Хадда с мольбой заглянула в продолговатые, обольстительные глаза Торгерд.

Та лишь усмехнулась и показала ей на лыжи у двери:

– Отдохнула? Пойдем, покажу тебе, как выбраться из долины.

– Но теперь ведь я смогу перенестись куда угодно!

– Не прямо отсюда. Здесь, в Трюмдалене, не действуют ничьи чары, кроме самого Трюма.

– Но твои же действуют!

На это Торгерд ответила еще одной снисходительной усмешкой.

За дверью ждал ездовой олень, запряженный в низкие санки. Торгерд правила, и стремительная езда не оставляла возможности еще поговорить. Торгерд провезла Хадду через две долины, потом высадила, снабдив все теми же лыжами и коробом с припасами, и указала путь.

Торопясь скорее применить свои новые возможности, Хадда встала на лыжи и бойко тронулась через долину на юг, к выходу в Среднюю Ограду. Стоя возле оленя, Торгерд смотрела ей вслед. В этой борьбе хюльдры и конунга многое уже предсказано, а значит, решено. Сбудется и то, и другое, как сама она сказала в избушке Исвильд перед Йолем. Хальвдан сын Асы исполнит и доброе предсказание, и злое. Вопрос лишь в том, в каком порядке. Это все и решит…[15]

Часть вторая

Погребальный корабль

Прядь 1

На Дисаблот – первый праздник наступающей весны, – Олав сын Гудрёда, конунг Вестфольда, всегда приезжал в усадьбу Скирингссаль. Залив Лаувик, близ которого она стояла, находился на южной окраине его владений, и сюда весна приходила чуть раньше, чем к вершинам Вика[16] – огромного залива, тянувшегося к северу. Окрестности Лаувика были особенным местом. Несколько десятилетий назад датские торговые гости – от Ютландии Лаувик отделяет полтора-два морских перехода через пролив Скагеррак – по соглашению между конунгами Дании и Гудрёдом Охотником, основали здесь вик, торговое место, где сами останавливались каждое лето. Лет за двадцать-тридцать торг разросся, обстроился, получил название Каупанг, и теперь часть населения оставалась здесь круглый год, а не только на время летних поездок. Жили здесь и уроженцы Вестфольда, и свеи, и даны, и фризы. Торговцы и ремесленники заселяли ближайшую к морю полосу пологого берега – там стояли в ряд их домишки с дверями, обращенными прямо к морю, – но у конунгов Вестфольда тоже имелось здесь жилье, и более древнее. Чуть дальше от моря, на небольшой возвышенности, откуда хорошо был виден Каупанг и залив, стоял Скирингссаль – медовый зал для священных пиров, вмещавший сотни человек. Неподалеку располагалась и конунгова усадьба с тем же названием, обиталище трех-четырех поколений Инглингов. Многие из них были погребены в этом же месте: их высокие курганы смотрели сверху на залив и на новый торговый поселок.

Олав конунг приехал в Скирингссаль вместе с женой, единственным сыном – Рёгнвальдом, и с дружиной из тридцати человек, с которой совершал зимний объезд своих владений. Отсюда, из Каупанга, он должен был вернуться на север, к вершинам Вика, где стояла его главная усадьба – Сэхейм, но после того, как отметит первый весенний праздник и проведет «борозду Тора». Действо это проводилось близ буковой рощи вдоль озера, отделенного от соленых вод залива Лаувик широкой каменной перемычкой. Там, вблизи погребального поля, усеянного большими и малыми курганами, располагался старинный хёрг – груда камней, где приносились жертвы богам земли, – и огороженное священное поле величиной двенадцать на двенадцать шагов. Обязанность провести плугом три первых борозды, пробуждая замерзшую землю, лежала на конунгах, и владыки Вестфольда эту священную работу проводили здесь, на южной окраине, где земля согревалась раньше, чем в горах.

На обряд «Торовой пахоты» собирался и торговый люд из Каупанга, и бонды из окрестностей с семьями. Вечером накануне теплый покой в Скирингссале заполнили гости: Олав конунг был щедр и любил собирать вокруг себя людей, а обладание богатейшим в Северных Странах виком давало ему возможность выставлять угощение несколько дней подряд на все большие годовые праздники. Настроение у дружины и гостей было приподнятое – зима идет к концу, вот-вот земля пробудится для посева. Вестфольд славился как самый плодородный край, пашни кормили его жителей, и «Торова пахота», дающая начало новому лету, для них была поистине началом новой жизни.

И, как всегда в подобные священные дни, в теплом покое завязался разговор о предках – тех, кто создает славу любого рода и заботится о сохранении его удачи.

– Слава богам, что наш конунг Олав не уродился в своего деда Хальвдана! – с гордостью рассказывали жители Каупанга приезжим торговцам. – Никогда не станет морить людей голодом! Старый Хальвдан золото раздавал так легко, будто на берегу моря его собирал, зато лишней краюхи хлеба у него было не допроситься. Потому его и звали – кто Щедрым, а кто Скупым, кому что было важнее.

– Да уж конечно, если всякое лето ходить по морям и не заботиться о хозяйстве, золото у тебя будет, а вот молока и хлеба днем с огнем не сыщешь! – говорила королева Торфинна, жена Олава. – Я рада, что мой муж не таков.

– Мой дед Хальвдан знал, что делал! – усмехнулся Олав. – Он и собирал золото в море – что ни лето, ходил в походы. Чтобы у людей не пропадало желание искать славы и добычи, им не следует слишком обильно питаться, так ведь можно растолстеть и утратить вкус к подвигам. Потому слава деда и гремела, что у него в дружине были худощавые, закаленные люди, и он не давал им возможности изнежиться, прибрести привычку нападать с острым железом только на жареную свинину. Зато золото всегда было у них перед глазами, не давая забыть, что приносит славу. Я слышал, дед и сам до старости оставался поджарым и жилистым, как двадцатилетний.

– И что – он погиб в битве и ушел к Одину? – спросил какой-то датский торговец.

– Нет, он умер от хвори. Хель вечно завидует Владыке Ратей, что у него в палатах множество героев, а у нее только старики и женщины. Иной раз ей удается похитить кого-нибудь, кого уже много лет ждали за столом в Валгалле. Хель сгубила деда, чтобы у нее в палатах было хоть сколько-нибудь достойных людей.

– Ну уж хотя бы она дала Хальвдану конунгу достойное место у себя?

– Да уж я надеюсь, он сидит там поблизости от Бальдра и Хёда. Если как следует рассудить, – Олав конунг оживился и подался вперед, – попасть в Хель не так уж и плохо. Там находится сам Бальдр, любимый сын Одина. И ведь это не просто так. Когда начнется Затмение Богов, Бальдр соберет свою дружину и выведет ее из бездны. Когда все боги, старшие сыновья Одина, погибнут, юный Бальдр унаследует его власть над Асгардом. А те люди, что пребывали с ним в Хель, составят его новую небесную дружину. И ведь все прежние боги будут перебиты, а это значит, что спутники нового владыки Асгарда станут…

– Неужели богами? – спросил кто-то из гостей, изумленных этим рассуждением.

– Почему бы и нет? – убежденно ответил Олав. – Не все, конечно, а те, кто сам ведет род от богов. И мой дед Хальвдан непременно будет среди них.

При этом каждый в палате, кто его слышал, не мог не увидеть на месте этого будущего бога самого Олава. Старший сын Гудрёда был на редкость хорош собой; говорили даже, что он уродился не в кого-то из ближайших предков, а прямо в самого Фрейра. Несколько выше среднего роста, плотный, плечистый, к сорока годам он располнел и являл собой воплощенное благополучие – румяное лицо, золотистая борода и волосы, голубые глаза, сиявшие ярче, когда лицо краснело от жара в палате и от меда. Облаченный в красные праздничные одежды, с серебряным рогом или золоченой чашей в руке, возвышаясь над теплым покоем, Олав был так похож на своих предков из Асгарда, что у людей захватывало дух от благоговейного восхищения.

– Не только Хальвдан, мой прадед! – оживленно подхватил Рёгнвальд, сын Олава. – Ведь не он один из наших предков не попал в Валгаллу. Его отец, Эйстейн, ведь тоже не погиб в бою?

– Он погиб в морском бою! – возразил ему Адальрад хольд. – Значит, он в Валгалле!

– Что ты понимаешь, Адальрад! – возразил ему старый Йоркель, бывший воспитатель Рёгнвальда. – Я знаю, как погиб Эйстейн конунг, мой дед тогда еще был жив и все хорошо помнил. Эйстейн конунг погиб в военном походе, это правда. Он разорил земли одного конунга, которого звали Скъёльд. Он был колдун. Конунг и сразу колдун. В старину таких было много. Эйстейн разграбил его земли, погрузил добычу на несколько кораблей и ушел. Но его корабли еще не успели далеко отойти от берега, их еще было видно. Тот конунг, Скъёльд, снял свой плащ и подул в него, это он так отсылал чары. А Эйстейн конунг сидел у руля. Вдруг поднялись волны, и рея другого корабля сбросила Эйстейн в воду. Так он и утонул.