Элизабет Уайт – Фальшивая графиня. Она обманула нацистов и спасла тысячи человек из лагеря смерти (страница 56)
Двумя вопросами, вставшими перед нами в самом начале проекта, были: почему Янина написала свои мемуары и для кого она написала их? То, что она ждала до 1960-х, неудивительно. Именно тогда многие, кто пережил травмы и трагедии Второй мировой войны, впервые нашли в себе силы и желание свидетельствовать о том, что им пришлось вынести. 1960-е запомнились также периодом подъема внимания мировой общественности к Холокосту благодаря ставшему международной сенсацией суду над Адольфом Эйхманом в Израиле в 1961-м. В отличие от Нюрнбергского процесса над руководством Германии в 1946 году, процесс Эйхмана был сосредоточен на попытке нацистской Германии истребить всех евреев в Европе, и прокуроры привлекли множество выживших евреев в качестве свидетелей. Судебные заседания транслировались по телевидению, а в США сводки оттуда показывали в вечерних новостях. Показания и откровения свидетелей на суде потрясли неевреев в Европе и Северной Америке, а других выживших евреев подтолкнули к тому, чтобы прервать затянувшееся молчание и рассказать об ужасах, которые они претерпели. В результате поднялась большая волна публикаций и фильмов о Холокосте. Собственно, в 1960-х слово «Холокост» стало общепринятым термином для обозначений геноцида евреев нацистской Германией.
В Польше нарастающее стремление выживших при Холокосте писать и говорить о своем опыте привело к «войне воспоминаний». Нарратив, возникший из рассказов выживших польских евреев, подтверждал, что некоторые поляки спасали евреев, в то время как остальные смотрели равнодушно, поддерживали и даже участвовали в преследованиях и убийствах их еврейских соседей немецкими оккупантами Польши. Военные и послевоенные рассказы поляков полностью совпадают с этим спектром описаний. Однако некоторые поляки настаивали, что воспоминания выживших об антисемитском коллаборационизме принижают национальную честь. Некоторые утверждали, что нарратив евреев относительно их страданий при Холокосте оттесняет на второй план страдания поляков как жертв расистской политики нацистской Германии[326].
Польское коммунистическое правительство признавало лишения польских евреев при немецкой оккупации, и в память о них в начале 1960-х было построено несколько больших мемориалов. Официальный нарратив преимущественно игнорировал коллаборационизм поляков в притеснениях евреев и тяготел к уравниванию страданий евреев и поляков. Он был сосредоточен на героизме тех поляков, которые боролись с оккупантами и спасали евреев, и противопоставлял сопротивление поляков предполагаемой пассивности польских евреев в ответ на их виктимизацию.
«Война воспоминаний» в Польше усилилась в 1967 году с началом Шестидневной войны. Польша вслед за Советским Союзом поддержала арабских противников Израиля. Польское правительство начало антисемитскую кампанию, выставляя польских евреев как сионистов и пособников Запада, пытающихся подорвать международную репутацию Польши. В 1968 году правительство обвинило «сионистов» за демонстрации польских студентов, возмущенных цензурой и репрессиями. Дискриминация и притеснения коснулись тридцати тысяч граждан Польши, открыто живших как евреи. Кроме того, специальная правительственная комиссия разоблачила польских евреев на государственных постах, которые пережили Холокост, выдавая себя за арийцев, и не вернулись к своей исходной идентичности. Их выгоняли с работы и вынуждали эмигрировать. Сменился и официальный нарратив относительно Холокоста: теперь считалось, что
Безусловно, Янина была в курсе противоборства нарративов касательно Холокоста и Второй мировой войны в Польше. У всех польских евреев, переживших Холокост, включая Янину, открытый и всепроникающий антисемитизм в Польше в 1960-х пробуждал глубоко укоренившийся страх, что евреи там могут снова подвергнуться геноциду. По утверждению Функа, Янина написала свои мемуары на польском, а Генри перевел их на английский после ее смерти. Однако нарратив мемуаров свидетельствует, что она обращалась к польской аудитории. Это объясняет, почему в мемуарах содержится так мало отсылок к страданиям евреев и присутствует только два неявных указания на антисемитизм со стороны поляков. Со своим упором на польские страдания и героизм, мемуары Янины прекрасно вписываются в официальный польский нарратив 1960-х. Однако они противятся исключению евреев из нарратива о героизме. Янина была польской патриоткой, рисковавшей жизнью ради сопротивления немецким оккупантам, и она была еврейкой. Как еврейка, она уважала польскую культуру и традиции, даже помогала узникам Майданека отпраздновать Рождество и Пасху. Она была признательна графу Скжинскому, поляку-нееврею, который спас ее, и, как еврейка, помогала полякам и спасала их.
Мемуары Янины также возвращают ГОС на его законное место в нарративе о Сопротивлении и самопожертвовании поляков во Вторую мировую войну. Людвик Кристианс полностью вычеркнул ГОС из своего рассказа 1946 года о программе помощи в Майданеке. Его версию заимствовали коммунистические власти того периода, стремившиеся дискредитировать ГОС как организацию, сотрудничавшую с нацистами и подчинявшуюся «фашистскому» правительству в изгнании. Многие заключенные Майданека, получавшие помощь ГОС, не знали, кем она предоставлена. В своих послевоенных заявлениях насчет доставок продовольствия, спасших им жизни, они либо предполагали, что вся еда поступала от польского Красного Креста, либо предпочитали не противоречить официальному нарративу, что польский Красный Крест был единственной организацией, помогавшей им. Мемуары Янины исправляют ошибку, показывая, что ГОС, а не польский Красный Крест руководил программой помощи в Майданеке и предоставлял львиную долю продовольствия, которое привозили туда.
Мемуары Янины также воздают должное отдельным сотрудникам ГОС и участникам Армии Крайовой и подполья, которые работали вместе с ней, сопротивляясь немцам и спасая их жертв. Имена многих из них в противном случае оказались бы забытыми. Янина рассказывает про героизм князя Скжинского, о чей службе родине во Вторую мировую войну не знали даже потомки, и увековечивает подвиг Йозефа Вендрухи. Она много пишет о своих коллегах-женщинах из ГОС, поддерживавших официальную и подпольную деятельность Янины. Очевидно, что у Янины с этими женщинами сложились теплые отношения, и они были готовы отдать свои жизни за Польшу и друг за друга. Необходимость утаивать от них свою подлинную личность заставляла Янину вести себя с ними сдержанно, что усиливало ее ощущение одиночества.
Мемуары свидетельствуют о мужестве, храбрости и изобретательности Янины, но не лишены они и горечи, и грусти. Если Янина писала для польской аудитории, это объясняет, почему она практически не упоминает об эмоциях, которые испытывала как еврейка, наблюдая за страданиями и уничтожением своего народа с относительно безопасной «арийской» стороны. Трудно представить, как Янина, еврейка, осмеливалась раз за разом появляться в Майданеке и общаться с эсэсовскими офицерами, особенно после операции «Праздник урожая». Видимо, ответ таится в том, что она полностью подавила свою истинную личность, превратившись в графиню Суходольскую.
Еще одна тайна в мемуарах Янины заключается в том, почему она не упоминает о своем, пожалуй, главном достижении на службе родной стране: освобождении из Майданека 2106 детей, женщин и стариков в августе 1943 года. Об этом неоднократно упоминается в документах ГОС военного времени, включая отчеты Янины; она сама отчитывалась об освобождении перед польскими властями в 1946-м. То, что она пропускает данный эпизод в своих мемуарах, может указывать на ее отношение к нему: не как к успешной операции спасения, а как к провалу. Ей больше запомнилось не то, скольких людей она спасла, а то, сколько их погибло в Майданеке, прежде чем она добилась освобождения, и сколько умерло, потому что освобождение пришло слишком поздно. Для написания мемуаров Янине потребовалось восстановить в памяти картины ужаса, террора, лишений и тревоги, и среди них были такие, которые даже спустя десятилетия оказались для нее невыносимы. В этом смысле мемуары можно расценивать как ее последний подвиг.
Янина была исключительно умной и храброй женщиной, но это не объясняет, почему и как она совершила столько отважных поступков. Отчасти ответ заключается в патриотизме, который призывал ее к действию, патриотизме, основанном на общности этнической принадлежности, веры или языка. Другая часть ответа в ее способности к сочувствию и сопереживанию. Это они заставляли ее постоянно искать способы доставлять больше продовольствия и медикаментов заключенным Майданека. Сочувствие и сопереживание также помогали ей добиваться расположения и даже помощи нацистских чиновников и персонала лагерей. Сопереживание помогло ей понять, что узникам, чтобы выжить в этом немыслимом аду, нужна не только пища, но и надежда; сочувствие помогало ей давать эту надежду даже тем, кто сломался и стал предателем.
Янина сама не была ни бесстрашной, ни безгрешной, отчего ее история кажется еще более вдохновляющей. До войны она не проявляла тенденции к героизму и, если бы позволил ход истории, продолжила бы вести благополучную жизнь обеспеченной интеллектуалки. Вместо этого она оказалась во власти людей, которые не придавали значения человеческим жизням, включая ее собственную. В ответ она решила, что будет измерять ценность своей жизни количеством других, которые сможет спасти. Она исполняла эту миссию, прилагая весь свой ум, воображение и интуицию, а также редкое упорство – просто отказываясь соглашаться, когда другие говорили ей, будто что-то сделать невозможно. Пока были жизни, нуждавшиеся в спасении, она знала, что должен быть и способ их спасти.