Элизабет Уайт – Фальшивая графиня. Она обманула нацистов и спасла тысячи человек из лагеря смерти (страница 50)
– Так вот, мадам, где вы живете! – начал он. – Я понятия не имел, к кому иду. И уж, конечно, не рассчитывал увидеться с вами снова сейчас, во время отступления. Но оно лишь временное. Подмога уже идет. Тогда мы избавимся от этих животных, и они снова будут есть картофельные очистки. Вы бы видели, как они дерутся! Как дикие звери! Они движутся на нас на танке, мы стреляем по нему, а они продолжают драться, даже когда горят там, внутри, до самой смерти. Но я пришел не за этим. У вас кто-то болен?
Это вступление, почти что в дружеском тоне, дало Янине время собраться с мыслями. Обернувшись к Рису, она спросила озабоченно:
– Какая у тебя температура, дорогой? Я еще не забрала у тебя градусник.
Рис сунул термометр под мышку еще до того, как Янина открыла дверь, и сейчас достал его. Он сказал, что температура высокая. Эсэсовец старался держаться подальше от больного, но задал несколько вопросов насчет симптомов. На некоторые ответила Янина, на остальные – сам Рис. Выслушав их, посетитель встревожился еще сильнее и отступил назад. Он выразил удивление случаем тифа в этой части города, где вода не заражена, но с диагнозом согласился. Выйдя на лестничную площадку, он подписал табличку и прикрепил ее к двери квартиры, велев Янине сидеть с остальными внутри. На табличке было написано: «Вход воспрещен. Подозрение на тиф».
Немного погодя в дверь опять постучали; Янина, открыв, обнаружила на пороге несколько флаконов с лекарством. Ее план сработал.
Позднее в тот же день из подвала поднялся сосед сказать им, что немцы уходят, а еще немного позже они услышали, как от здания отъехал грузовик. Однако немецкие солдаты подожгли соседнее здание, и Янина с соседями пережили несколько тревожных минут, ожидая, что с их домом произойдет то же самое. Наконец, ночью к ним пришли советские солдаты и объявили, что они свободны. За исключением узников Майданека, прибежавших прошлой ночью. Солдаты решили, что они кажутся подозрительными, и отправили их в Замек.
Ранним утром 25 июля 1944 года жители Люблина выбрались из подвалов и бомбоубежищ и увидели свой город в руинах. Квартал за кварталом в небо поднимались полуразрушенные стены без окон и крыш; некоторые здания еще горели. Кучи обломков, воронки от бомб, сгоревшие грузовики и танки перегораживали улицы. Повсюду были разбросаны части тел людей и животных, разорванных в клочья взрывами. Они гнили на июльской жаре, распространяя невыносимый запах и грозя эпидемиями[273].
Советские войска взяли Майданек тремя днями ранее; там оставалось 480 заключенных – в основном раненые советские военнопленные в Поле 2 и жертвы операций по усмирению в Поле 1. Эсэсовцы бросили лагерь всего за несколько часов до прихода русских, угнав с собой тысячу заключенных пешим маршем за сто километров и затем посадив их на поезд в Аушвиц. По пути охранники сотнями расстреливали тех, кто не выдерживал быстрого темпа[274].
В Майданеке эсэсовцы уничтожили большую часть лагерной документации, но остались другие улики их преступлений, в том числе газовые камеры. Хотя они подожгли крематорий, его здание сохранилось, как и печи, а также горы обуглившихся человеческих останков. Трупы жертв из Замека тоже лежали в ближайших рвах. Кучи человеческого праха и сотни тысяч пар обуви свидетельствовали о происходивших там массовых убийствах. Майданек был первым крупным немецким концентрационным лагерем, освобожденным советскими войсками, и первым, где сохранились доказательства того, что немцы использовали ядовитый газ для массовых казней в стационарных камерах. Русские привезли в лагерь иностранных журналистов, а также распространили кинохронику о том,
Жители Люблина быстро поняли, что их освобождение от немецких оккупантов не означает, что они и правда свободны. Как только немцы ушли, люблинский штаб Сопротивления начал формировать администрацию, которая подчинялась польскому правительству в изгнании в Лондоне. Однако 25 июля Советы передали власть над Люблином Польскому комитету национального освобождения (
На следующий день войска 1-й армии Войска Польского промаршировали по улицам Люблина. Эта армия под командованием польского офицера Зигмунта Берлинга была создана Советами и подчинялась Красной армии, к которой принадлежало большинство ее командиров. Хотя АК сражалась вместе с Красной армией при освобождении Люблина, советский военный комендант города дал АК выбор: присоединиться к 1-й армии Войска Польского или сложить оружие и самораспуститься. АК категорически отказалась от первого, а большинство ее подразделений – от второго. НКВД был готов к такому ответу. Через несколько дней после ухода немцев камеры в Замеке и бараки Майданека начали наполняться солдатами АК и участниками польского подполья[277].
Как только в Люблине прекратились бои, Янина вернулась в офис ГОС. Там к ней пришел нежданный визитер – заместитель министра труда, социальной работы и здравоохранения ПКНО доктор Йержи Моржицки.
– Я здесь, чтобы выразить благодарность и восхищение нашего правительства вашей героической деятельностью и мужеством, проявленным во время оккупации. Я приглашаю вас участвовать в праздновании освобождения и церемонии памяти жертв Замека, где вы расскажете всем о своей борьбе.
Однако Янина не хотела придавать легитимности новым правителям Люблина своим участием, особенно после того как узнала, что многие ее товарищи оказались в Замеке и подвергаются допросам. Она была так расстроена этой новостью, что утратила обычную дипломатичность. Стараясь не выдать своего разочарования, она посмотрела через плечо гостя и ответила:
– Я не могу, мсье министр, принять ваше приглашение. Я боролась, молилась и страдала ради дня освобождения – как и большинство тех людей, которых сейчас держат в Замеке.
1 августа 1944 года АК устроила восстание в Варшаве, считая, что большая масса советских войск подошла к Висле с другой стороны от города и примет участие в боях. Это оказалось фатальным просчетом. Советских подразделений там было недостаточно, и, хотя они могли оказать поддержку польским солдатам и гражданскому населению, храбро сражавшемуся с немцами в городе, Сталин не хотел помогать АК одержать крупную победу и привести к власти в Варшаве польское правительство в изгнании.
Восстание застало немцев врасплох. Народ Варшавы поднялся на помощь АК, и ее силы захватили значительную часть города. Новость о восстании настолько разъярила Гитлера, что он приказал не только безжалостно подавить его, но и стереть город с лица земли, покарав всех жителей смертью. Немцы начали беспрестанно бомбить и обстреливать Варшаву; туда было отправлено мощное подкрепление. Не делая разницы между солдатами АК, носившими нарукавные повязки, и гражданским населением, эсэсовцы врывались в дома, вытаскивали оттуда жителей и расстреливали. Только 5 августа СС расстреляли около 40 000 человек. АК значительно уступала СС по численности и вооружению. К моменту, когда союзники в сентябре попытались сбросить с самолетов боеприпасы для ее бойцов, было уже слишком поздно.
После шестидесяти трех дней героической борьбы АК сдалась 2 октября 1944 года. В городе погибло от 150 000 до 200 000 поляков, 85 % из них – гражданское население. Оставшихся 280 000 поляков немцы угнали в лагерь Прушкув, откуда 100 000 было отправлено в Рейх на принудительные работы и еще тысячи – в концентрационные лагеря. Затем немцы беспощадно разграбили город и сожгли его дотла. Когда Красная армия наконец вошла в Варшаву в январе 1945-го, более 80 % города лежало в руинах[278].
Нацистская Германия подписала безоговорочную капитуляцию 8–9 мая 1945 года. Пока союзники праздновали победу, многим полякам, включая Янину, хотелось скорбеть. Все долгие годы террора, лишений, отчаянного сопротивления и мучительных смертей они хранили надежду увидеть свою страну снова суверенной. А теперь оказалось, что они сменили одного оккупанта на другого. Советский Союз уготовил Польше судьбу своего покорного сателлита, подчиняющегося такому же насильственному режиму. А над самой Яниной нависла еще большая опасность.
Глава 21
Бегство
В августе 1944 года Янине и Генри предстояло принять важное решение. Теперь, когда немцы ушли, теоретически было безопасно вернуться к своим подлинным личностям. Искушение поступить так было сильным. Польские евреи, пережившие оккупацию, съезжались в Люблин; вскоре к ним стали присоединяться те, кто выжил в Советском Союзе. Янина и Генри хотели объединиться с людьми, пережившими такие же лишения и горе. Среди них могли оказаться те, кто знал членов семьи или друзей Янины или Генри, или хотя бы люди, обладавшие какой-либо информацией о них.
Янина, однако, понимала, что опасность грозит ей по-прежнему. Ее могли арестовать и даже казнить, узнай НКВД про ее службу в АК. Как сотрудница ГОС, она автоматически становилась подозреваемой в глазах новых оккупантов. Советы считали ГОС коллаборационистской организацией, поскольку ее возглавляли преимущественно польские аристократы, подчинявшиеся приказам немцев. НКВД также подозревал ГОС в тесных связях с польским правительством в изгнании и АК. Когда агенты НКВД арестовали в начале августа 1944-го двоих сотрудников ГОС, обнаружив их связь с АК, притеснения в отношении ГОС усилились[279].