Элизабет Шимпфёссль – Безумно богатые русские. От олигархов к новой буржуазии (страница 54)
Превращение в буржуа
Мое исследование несет значительный отпечаток размышлений Пьера Бурдьё о буржуазии Франции 1970–1980-х годов. Ее комплексные механизмы социального воспроизводства во многих аспектах можно наблюдать и в новой российской буржуазии, которая в течение всего постсоветского периода приобретала похожие черты – в какой-то мере.
Многие мои респонденты придают огромное символическое значение своим социальным корням. Сегодня в российском высшем классе считается хорошим тоном знать свою семейную историю и иметь семейный архив. Если в первые постсоветские годы в моде был поиск аристократических корней, то сегодня более респектабельным выглядит происхождение из советской интеллигенции. Последнее гораздо ближе к правде. Историки и социологи утверждают, что подавляющее большинство представителей новой элиты, складывавшейся с начала 1990-х годов, родились в привилегированных или высокообразованных советских семьях, прежде всего советской интеллигенции. Именно к ней новоявленная российская буржуазия стала обращаться как к модели для подражания.
Таким образом, интеллигенция словно заменила отсутствовавший в прошлом класс капиталистов и предоставила новым богачам как модель для формирования собственной элитарной идентичности, так и фундаментальный набор ценностей и убеждений, которые сами они артикулировать не смогли бы. Благодаря тому что в этот процесс облагораживания включались и нематериальные элементы, богатство и культура слились между собой. Следовательно, современная российская буржуазия во всё большей степени переплетается с постсоветской интеллигенцией; в то же время благодаря экономическим ресурсам буржуазия подстраивает интеллигенцию под собственные запросы и вкусы.
Процесс становления настоящей буржуазии отнюдь не прямолинеен. Сегодня в богатых слоях параллельно сосуществует несколько социальных иерархий и феноменов. Почти все из 80 опрошенных мною респондентов родились в советское время. Многие из них достигли совершеннолетия в период, когда советская плановая экономика приближалась к своему краху. Некоторые из них разбогатели в бурные 1990-е, другие – в золотую эру нефтяного бума 2000-х. Их нарративы далеко не однородны. Мы также видим, что мои респонденты независимо друг от друга развили несколько разных, часто противоречащих друг другу идей относительно того, что значит быть богатым. Позиция, которую занимает каждый из них, во многом зависит от того, как они были социализированы, в каком слое советского общества; когда и как встали на путь обогащения; каким бизнесом занимаются; а также в какой мере сталкиваются с глобальным капитализмом или интегрированы в него.
Многие парвеню по-прежнему выражают себя через показное потребление и нарочитую демонстрацию богатства. Из-за своей заметности именно такие группы остаются в центре широкого общественного внимания, укрепляя популярные стереотипы об очень богатых русских. Однако как исследовательница, проведшая многие годы, изучая эту группу российского общества, я должна заметить, что для нас, социологов, специализирующихся на элитах, приверженцы показного потребления не представляют большого интереса. Напротив, мы наблюдаем за теми, кто определяет дух времени и стоит в авангарде социальных перемен.
Именно самые богатые, развив трезвое отношение к собственному богатству, активно внедряют продвинутые модели жизни и поведения в социуме. Новая «культурность» – явление, унаследованное из СССР и связанное со вкусами, привычками и поведением интеллигентного советского человека, – предписывает нынешней элите сдержанность и самоограничение. Такая динамика на самом деле не нова для России. Она хорошо описана в русской литературной классике, например у Толстого. Также не в новинку и отсутствие устоявшихся правил социального принятия, и озабоченность статусом. Оба феномена сильнее всего проявляются в периоды краха экономических, социальных и моральных устоев, когда прежние структуры контроля и сдерживания исчезают, а новые еще не до конца сформировались. Тот факт, что в нарративах многих моих респондентов явно присутствует повышенная озабоченность статусом, говорит, что буржуазность пока лишь вызревает. Это неудивительно, особенно если учесть, что кардинальные изменения в нравах и вкусах произошли в течение лишь одного поколения.
Легитимация привилегий и преимуществ
В XXI веке российская буржуазия ощутила необходимость дистанцироваться от дикого первоначального накопления капитала 1990-х годов. Но одновременно с этим ей приходилось решать не менее насущную задачу: обосновывать собственную легитимность, происходящую из тех же самых «лихих девяностых». Российские буржуа могли бы утверждать свое привилегированное положение более активно, ведя диалог с российским населением. К примеру, они бы могли поддержать идею о перераспределении собственности или компенсации за итоги приватизации. Это позволило бы им выглядеть более достойными своего привилегированного положения в глазах широких слоев населения. Однако они этого не делают. Они стремятся легитимировать себя прежде всего в глазах себе подобных и президентской администрации, оставляя долгосрочную задачу по обретению более широкой легитимности уже следующему поколению.
Богатые русские перестраивают свои претензии на легитимность статуса в соответствии с меняющимися потребностями. Современная Россия примечательна тем, что состоятельным людям приходится принимать и сочетать новые и зачастую противоречивые идеи, проистекающие из разных эпох и источников. Например, «дикий капитализм» соседствует с сильным государством, атеизм – с религиозностью, социал-дарвинизм 1990-х годов – с патернализмом путинской эпохи, восхищение диктатурой в стиле Пиночета – с миссией по продвижению демократии, космополитичный образ жизни – с патриотизмом в духе военного времени, модернизм – с традиционализмом.
Для того чтобы капиталистические отношения в обществе сохранялись, необходимо, чтобы и элиты, и обычные граждане воспринимали структуру социальной иерархии как нечто естественное, чтобы в обществе существовал консенсус по поводу того, в чьих руках власть и насколько существующее неравенство приемлемо. Мои респонденты, когда речь заходила об этих вопросах, чаще всего говорили о природе и биологии. Многие из них верят, что их статус – прямое следствие превосходных генов, унаследованных ими от родителей и более далеких предков. Были и такие, кто считал источником своей уникальности божью волю. Сочетание эксклюзивной родословной и духовной утонченности позволяет богатым воспринимать себя избранными. Такие утверждения помогают скрыть, что свои блага они получили во многом из-за социального происхождения, привилегированного воспитания и образования, пола и местоположения, социальных связей, редких возможностей, открывшихся в эти годы, а также специфических подходов к бизнесу.
Идеология благих дел
Во время нефтяного бума 2000-х годов богатая российская элита еще могла отложить вопрос о том, как обосновать заслуженность своих колоссальных финансовых ресурсов. Экономические кризисы 2008 и 2014 годов усилили давление на буржуазию и сделали ее социальную легитимацию неотложной задачей. Как следствие, многие обратились к участию в общественной сфере, демонстрируя свою приверженность принципу «Положение обязывает» (Noblesse oblige) – понимая, что богатство и привилегии идут рука об руку с социальной ответственностью.
Благотворительность стала особенно важным инструментом для формирования респектабельности и условием для приобщения к социальной жизни буржуазии. Наиболее ярким олицетворением этой новой буржуазии являются состоятельные бизнесмены, посвящающие время меценатству и коллекционированию произведений искусства. Многие из них выработали относительно продвинутые представления о собственной жизни и идентичности, а их тяга к искусству вдохновляется не материальными, а духовными стимулами.
Подобные сдвиги обусловлены двумя ключевыми мотивациями. Во-первых, филантропия связывает благотворителей и меценатов через сети взаимных обязательств, а также с помощью признания тех обязанностей, которые налагает на них привилегированное положение. Как следствие, растет сплоченность между различными группами элит. Во-вторых, представители первого постсоветского поколения богачей, будучи еще относительно молодыми, тем не менее осознают, что стареют, – и это заставляет их задумываться о том, какое наследие они оставят после себя. Схожий с религиозным успокоением душевный комфорт, обеспечиваемый их благими деяниями, тоже сулит своеобразную жизнь после смерти, легитимируя личность и по ту сторону могилы.
Благотворительная деятельность богатых русских отражает их противоречивые идеологические представления о жизни. Традиция русского православия, требующая поддерживать убогих и сирых, сосуществует с установкой «выживает сильнейший». В одаренных детях видят будущее страны, поэтому им помогают гораздо охотнее, чем, например, пожилым людям, которые больше не приносят пользу, или неудачникам типа наркоманов, которые не вписываются в социал-дарвинистскую парадигму, близкую многим россиянам. Особое значение имеет патриотизм как вечная ценность в постоянно меняющемся мире. Патриотические чувства, впрочем, не касаются образования детей, денежных активов на зарубежных счетах и «второго дома» далеко от границ России.