Элизабет Шимпфёссль – Безумно богатые русские. От олигархов к новой буржуазии (страница 38)

Я встретилась с Кесаевой в ее фонде в центре Москвы. В жизни она оказалась такой же элегантной, как на фотографиях в интернете: высокая, с роскошной волной вьющихся шелковистых волос. В тот день на ней было эффектное темно-зеленое платье. Кесаева родилась в 1965 году в семье геолога и инженера. Она заинтересовалась искусством, когда вместе с мужем начала путешествовать по миру. «Пока он был на деловых встречах, я ходила по музеям, – сказала она, подчеркивая свой уровень культурности: – Не по магазинам, а по музеям!» Возвращаясь из Нью-Йорка в Москву, она испытывала шок от того, в каком неразвитом состоянии находится современное искусство в России, и поэтому начала организовывать первые частные выставки – Уорхола, Вессельмана и Баския. «Были еще и фантастические российские художники, но все они прятались по подвалам, – вспоминает она. – В 1980-х годах существовало целое движение московского концептуализма, но это был андеграунд, и в те времена к современному искусству вообще не относились всерьез». Но затем ситуация начала стремительно меняться. «В России современное искусство развивается огромными шагами. Сейчас оно на пике популярности. А меценаты играют роль горючего в продвигающей его машине».

Мне повезло застать Кесаеву в Москве, где она проводила всего пару дней в месяц. За день до нашей встречи она получила награду газеты The Art Newspaper. Ее дочь училась в школе в Англии, поэтому Кесаева переехала туда, чтобы быть рядом с ней. Оставшееся время она делила между Испанией, Мальдивами и Германией. Тем не менее она любит свою родину и стремится сделать современных российских художников «такими же знаменитыми, как Малевич. Чтобы художники стали известными, в них нужно вкладывать деньги. Нужно показывать их миру, чтобы люди узнавали о них и начинали покупать их работы». Заслуги Кесаевой получили официальное признание. Она трижды назначалась комиссаром павильона России на Венецианской биеннале, в последний раз – в 2015 году. Как писал Зиммель в начале ХХ века, аристократы знали, что вместе с положением приходят и обязанности. Кесаева высказывала похожую идею: ее высокий статус сопряжен с «большой ответственностью». «Весь мир смотрит на тебя. Это огромное бремя», – сказала она, добавляя, что занятие искусством может быть очень непростым делом, которое требует колоссального труда и душевных усилий.

Подобное понимание своей ответственности созвучно с традициями советской интеллигенции, с которой стремятся ассоциировать себя многие мои респонденты, и контрастирует с утилитарным подходом к искусству, который приписывают менее образованным представителям высшего класса, еще не превратившимся в респектабельных буржуа. Кесаева рассказала, как однажды одна приятельница привела к ней группу богатых молодых женщин и попросила провести для них базовый курс-ликбез по коллекционированию – как открыть собственную галерею и вообще как «реализовать себя в искусстве». Кесаева отказалась. «Я не могла их этому научить, потому что у меня это идет изнутри, из души», – сказала она, намекая на свои утонченные эстетические вкусы. Для подлинного мецената и коллекционера, по словам Кесаевой, решающее значение имеют внутренняя мотивация и страсть: «Вы должны по-настоящему хотеть этого – определять, искать, познавать себя».

Большинство коллекционеров утверждают, что преследуют более возвышенные цели, нежели зарабатывание денег. Некоторым из них не занимать самоуверенности. По словам Александра Шадрина, всю историю Дали можно разделить на две части: до и после реализованного им меценатского проекта. «Мы нашли такое количество архивных материалов, что историю творчества Дали пришлось переписать заново, – гордо заявил он. – А если бы я не профинансировал этот проект, они [музей Дали в Испании] никогда бы не обнаружили эти материалы». Словно извиняясь за то, что своим вмешательством доставил работникам музея столько хлопот, он добавил с легкой усмешкой: «Они были вынуждены всё переделать». Помимо Дали, Шадрин также коллекционирует Пикассо. «Дали [у которого была русская жена] и Пикассо очень важны для России, – сказал он. – У Дали было множество комплексов и страхов. Он был слегка шизофреником, сумасшедшим. Здесь, в России, мы окружены почти таким же сюрреализмом, который он изображал на своих картинах».

За желанием Евгения открыть «музей русской души» стоят как духовное устремление, так и ностальгический порыв. Отдавая себе отчет в том, что «русская душа» вполне может быть мифом, придуманным Достоевским и Толстым, он тем не менее придает ей большое значение и сожалеет, что сегодня она приходит в упадок: «Мы привыкли гордиться этим мифом, но теперь, с приходом рыночной экономики, даже такие глубинные мифы начинают исчезать. Они отходят на задний план, и мы о них забываем. Мы перестали гордиться нашей чувствительной национальной душой».

Евгений всячески старается подчеркнуть, что цель его филантропической деятельности в сфере искусства – вовсе не погоня за славой, хотя и признаёт, что занимается «значимым делом»: «Нет, я не стремлюсь к тому, чтобы прославиться или войти в историю. Меня это не привлекает. Для меня гораздо важнее что-то создать – например, такое место, где люди смогут расти, совершенствовать свой эмоциональный мир, становиться лучше». Он утверждает, что его мотивация носит чисто альтруистический характер: «Я хочу сделать что-то для других в духовном, гуманистическом смысле. Вот что для меня важно. Деньги, тщеславие, амбиции – все это не для меня».

Как подчеркивал Бурдьё, ментальное освобождение от экономической необходимости является ключевой привилегией, которую обеспечивает принадлежность к высшему классу. Культурность советского типа предписывала интеллигенции отстраненное отношение к деньгам. Отречение от финансовых мотивов должно было привести к внутренней свободе и духовной независимости. Распространятся ли такие ментальные установки среди нынешней российской буржуазии – во многом зависит от того, будет ли этот отличительный признак советской интеллигенции возрожден в кругах нынешней буржуазной элиты. Из того, что мы наблюдаем сегодня, можно сделать следующий вывод: идентичность постсоветской элиты, несмотря на некоторое сходство с более ранними практиками культурности, тем не менее отличается от них в ряде ключевых аспектов. Это показывают особенности современной конкуренции среди представителей буржуазии: чтобы успешно конкурировать, требуется проявлять индивидуализм и своенравие, интеллектуальность и креативность, но при этом убедительно делать вид, что вас не интересует признание ваших личных заслуг (несмотря на все вложенные деньги, время и силы).

Поиск смысла жизни

В то время как в 1990-е годы хороший заработок и деловой успех были главной заботой богатых русских, в новом тысячелетии люди привыкли к возможностям, которые можно купить за деньги. Многие ощутили потребность найти что-то еще – нечто, придающее их жизни более глубокий смысл. Сегодня финансовое благополучие все чаще рассматривается богатыми людьми не как цель, а как средство, позволяющее заниматься тем, что они считают по-настоящему важным.

Мое исследование показало, что многих коллекционеров и меценатов объединяет усталость от того, чем они занимались годами, и желание найти нечто, делающее жизнь более интересной, многогранной и осмысленной. Для Игоря Цуканова решение заняться коллекционированием произведений искусства ознаменовало начало нового жизненного этапа: «В своей жизни я много работал. На мой взгляд, когда вам исполняется пятьдесят, вы встаете перед выбором: либо продолжать делать то, что раньше, либо приступить к чему-то новому. Как будто у вас начинается еще одна жизнь». Действительно, занятие искусством не имеет возрастных пределов. Вот что сказал мне арт-дилер Анатолий, давно перешагнувший пенсионный возраст:

Я люблю держать в руках шедевры. Люблю ощущать их запах, люблю их разглядывать. Это особая профессия. Здесь нет временны́х или возрастных ограничений. Вам может быть сто лет – но с годами в этом деле вы становитесь только лучше. Я не собираюсь уходить на пенсию. Зачем?

Банкир Кирилл, с которым я беседовала на крыше московского отеля «Хаятт», словно забыл о сдержанности, когда принялся рассказывать мне о своих достижениях в сфере искусства. Он вручил мне шесть разных визиток: тогда он не только собирал коллекцию современного искусства, но и занимался проведением художественных фестивалей (и даже основал первый международный фестиваль в интересующей его области), издавал книги, читал лекции по искусству в художественном училище и создал клуб молодых коллекционеров, приглашавший в Москву международных кураторов. По его словам, он был очарован динамизмом, отличающим мир современного искусства в России: «Художники здесь не боятся экспериментировать – все постоянно меняется, находится в движении. Они поднимают темы, которые вы переживаете прямо сейчас. Вот почему это так увлекательно».

Кирилл пришел в мир искусства случайно. «У меня не было конкретной цели, мне просто было интересно», – сказал он. После этого искусство заняло в его жизни важное место и послужило своего рода противовесом профессиональной деятельности. «У меня нет абсолютно никакого образования в этой сфере, никакой подготовки. Я всегда занимался финансами. Все началось с того, что я ходил по разным местам и смотрел. Потом что-то купил и так постепенно втянулся с головой», – продолжал Кирилл с нарастающим воодушевлением.