Элизабет Шимпфёссль – Безумно богатые русские. От олигархов к новой буржуазии (страница 32)

Рассказывая о семейном прошлом, мои респонденты не акцентировали внимание на той чудовищной несправедливости, которую пришлось пережить их родственникам. Гораздо важнее для них было то, что их прадеды и деды занимали в советской системе достаточно высокое и значимое положение, чтобы быть репрессированными.

Один из руководителей российского телевидения, 60-летний Дмитрий Киселёв, начал рассказ о трагической истории своей семьи с того, что подчеркнул ее высокий дореволюционный статус:

Отец моей матери был выдающимся военным инженером. Во время Первой мировой войны он служил у генерала Брусилова. В ходе знаменитого Брусиловского прорыва, когда они наступали в Польше, мой дед строил деревянные мосты для всей армии. Он был настоящим героем.

Без всякой паузы Киселёв перешел к рассказу о дальнейшей печальной судьбе деда: «Его репрессировали при Сталине и расстреляли в 37-м. Мы даже не знаем, где его могила. Его приговорили к „десяти годам без права переписки“ [эвфемизм смертного приговора]». Другой дед Киселёва был репрессирован в ходе кампании 1937–1938 годов, потому что занимался коммерцией.

К 1950-м годам, когда в хрущевскую оттепель началась реабилитация репрессированных, через систему ГУЛАГа прошли около 25 миллионов советских граждан, а с учетом сопутствующей стигматизации их семей число пострадавших от сталинских репрессий было еще больше. Тем не менее трагическая судьба не оказала заметного влияния на дальнейшую жизнь многих из этих людей, на их отношение к государству и даже на их восприятие советского строя. «Я бы не сказал, что моя бабушка, несмотря на все страдания, которые ей пришлось перенести, ненавидела Советский Союз», – делился со мной IT-предприниматель Илья Сегалович. Его дед происходил из семьи священника из Нижнего Новгорода, города с населением 1,3 миллиона человек в 400 километрах к востоку от Москвы. В 1920-х годах он стал убежденным большевиком и делал хорошую карьеру в новой системе, пока его не репрессировали[250]: «Как и многие другие, кто занимал столь же значимые посты, он стал жертвой первого нижегородского процесса в 1938 году. Его арестовали, но не расстреляли. Он пробыл в лагере до 1956 года»[251]. Несмотря на это, отец Сегаловича преуспел: он стал ученым-геофизиком и лауреатом Государственной премии СССР за открытие крупнейших в стране месторождений хромитов.

В семье Александра Светакова, как и в семье Сегаловича, были священники, а также купцы и крестьяне. Дед миллиардера был заместителем министра и занимался строительством морских портов – строительное образование он получил в Англии в 1920-х годах. В ходе сталинских чисток он был отправлен в ГУЛАГ, откуда так и не вернулся: «За ним пришли в 1938 году. Его обвинили в шпионаже в пользу англичан и японцев. Он умер в лагере в 1953-м – в том же году, что и Сталин». Тем не менее после войны семья жила хорошо. Его дети окончили высшие учебные заведения и сделали карьеры на академическом поприще и в машиностроительной отрасли.

Отсутствие горечи по поводу несправедливости отчасти может быть связано с тем, что многие потомки жертв репрессий впоследствии добились жизненного успеха, вернув себе в послевоенном советском обществе высокий статус. Высшие слои советской интеллигенции наслаждались такими привилегиями, которые не имели аналогов в западном мире, включая доступ к элитному жилью, лучшим курортам, высококачественному медицинскому обслуживанию и специальным ресторанам[252]. Интеллектуальная деятельность, если человек соблюдал установленные правила игры, обеспечивала не только материальные выгоды, но и значительный престиж. Особенно это касалось советской науки и вооруженных сил – они были важными столпами патриотической гордости, и многие рассматривали работу в этих сферах как служение своей стране, а не советским властям.

Начавшийся после Второй мировой войны период относительной стабильности позволил привилегированным семьям обеспечить устойчивую передачу накопленного культурного капитала от поколения к поколению. Довоенная советская элита и другие привилегированные группы, смешиваясь между собой, обеспечили базу для формирования того, что немецко-британский социолог Норберт Элиас обозначил немецким термином Gute Gesellschaft – «хорошее общество». Под ним понимается «особый тип социальной формации» – это система центрированных кругов, состоящих из групп, которые занимают привилегированное положение в обществе по меньшей мере на протяжении двух поколений. Элиас считал, что большинство диктаторских государств слишком молоды и нестабильны, чтобы в них могла утвердиться подобная структура, – за исключением позднего Советского Союза, где он зафиксировал формирование базового «хорошего общества», состоявшего из номенклатурной элиты и интеллигенции[253].

Расцвет советского «хорошего общества» начался после Второй мировой войны. Синтез различных элитных групп с их мощными культурными ресурсами приносил свои плоды. Во многих отношениях это создало идеальные условия для продвижения в советском обществе потомков тех, кто принадлежал к дореволюционным привилегированным сословиям, – многие из них стали директорами предприятий, высокопоставленными государственными чиновниками, учеными и другими видными представителями советской интеллигенции. В передаче привилегий от одного поколения к другому особенно преуспевали представители высшей номенклатуры. Они заботились о том, чтобы их дети учились в лучших школах, занимали самые престижные должности и вступали в брак с представителями исключительно «своего круга»[254].

Семья Дмитрия Киселёва – несмотря на то что при Сталине оба его деда были репрессированы, а их родные получили клеймо «врагов народа», – также сумела интегрироваться в советское «хорошее общество». Отец Киселёва был девятым выжившим ребенком в крестьянской семье, которая жила в окрестностях сибирского Тобольска. Но одна из его сестер поднялась по социальной лестнице благодаря браку:

Сестра моего отца была замужем за очень известным человеком, знаменитым советским композитором Юрием Шапориным. Шапорин возглавлял Союз композиторов СССР. Его оперу «Декабрист» ставили в Большом театре. Он не был членом партии. Он был дворянином, до революции окончил Санкт-Петербургскую консерваторию. А после революции женился на сестре моего отца.

Юрий Шапорин был трижды удостоен Сталинской премии, в том числе за патриотическое произведение, написанное в начале войны, в 1941 году, и за упомянутую оперу «Декабрист», завершенную после войны.

История о том, как отец Киселёва «вошел в мир поэтов и композиторов, очень интеллигентных людей», стала семейной легендой:

Они приняли его очень благожелательно, и он быстро впитал их манеры и все остальное. Он был очень умным, сообразительным и смелым человеком. Приехав в первый раз в гости к сестре, которая уже была замужем за Шапориным, он привез с собой половину лошади. «Не мог же я прийти с пустыми руками», – говорил он. В то время в стране почти не было еды. Поэтому он притащил с передовой половину лошадиной туши [Дмитрий смеется]. Да, решительности и храбрости ему было не занимать. Все потом рассказывали, как он вошел в музыкальную семью благодаря конине.

Присоединившись к кругу Шапорина, отец Киселёва быстро избавился от крестьянских замашек и перенял культуру советского бомонда, что лишь добавило ему обаяния. Благодаря этому он сумел обратить на себя внимание своей будущей жены, уроженки бывшей дворянской семьи. Они познакомились в 1943 году в театре, когда отец Киселёва вернулся с фронта, и вскоре поженились, несмотря на очень разное социальное происхождение. Сегодня это позволяет Дмитрию Киселёву, выросшему в таком микрокосме советской культурности, комбинировать две идентичности – представителя простого народа и выходца из рафинированной аристократической среды советского «хорошего общества».

Благодаря весомому культурному капиталу потомки дореволюционной аристократии процветали в советском «хорошем обществе», формируя высшие слои советской интеллигенции. Арсений прекрасно это осознает и гордится, считая, что ему «невероятно повезло иметь в родословной две такие мощные линии – из интеллигенции и из аристократии». Отец Арсения – сын баронессы, которая вышла замуж за сотрудника НКВД, – стал известным ученым-ракетчиком, одним из главных конструкторов советского многоразового космического корабля «Буран». Для его сына этот факт по сей день остается предметом огромной гордости – и горечи:

Его конструкция «Бурана» в то время была лучшей в мире. «Челленджер» сконструирован бездарно – это факт. Это никудышная штуковина как тогда, так и сейчас. Когда «Буран» сразу после чрезвычайно успешного запуска и космического полета отправили на свалку, у отца, который сконструировал и построил эту удивительную машину, случился первый инсульт.

Сидя в своем просторном кабинете с картинами современных художников на стенах и скульптурами по углам, Арсений вспоминал похороны отца: «Его ученики в своих прощальных речах называли его по-разному в зависимости от того, где и при каких обстоятельствах имели с ним дело: одни упоминали его аристократическую фамилию и титул, другие – советский псевдоним, под которым он работал как засекреченный ученый». Две идентичности, доставшиеся Арсению от дедов – представителя царской аристократии и советского интеллигента, – имеют общее ядро: несмотря на разницу эпох, обе они были сформированы, когда готовность посвятить жизнь служению родине была частью общего этоса[255].