Элизабет Шимпфёссль – Безумно богатые русские. От олигархов к новой буржуазии (страница 34)
В современной России дореволюционным меценатам вернули былую славу. Вероника Зонабенд, предприниматель и жена предпринимателя, считает, что новая российская буржуазия должна брать пример с предшественников, «которые понимали, что их долг – заботиться о судьбе своей страны»[268]. Ирина Седых, супруга металлургического магната, считает, что стремление помогать ближним, а не закрывать глаза на их страдания, у русских в крови: «Это наша историческая, культурная и генетическая черта». Она гордится российской филантропической традицией: «В царской России благотворители обеспечивали 80 % социального сектора». И сожалеет, что «советская власть положила всему этому конец».
После 1917 года филантропия была официально запрещена, поскольку советская идеология считала ее унизительной капиталистической практикой. Тем не менее благотворительность в СССР все же существовала, хотя и под другим именем. Илья Сегалович, один из создателей «Яндекса», объяснил мне, что в советскую эпоху профсоюзы, комсомол и другие коммунистические организации имели отделы, которые занимались «именно тем, что сегодня называется филантропией». Его первая жена отвечала за шефскую работу в комитете комсомола на факультете, где учился Сегалович. Их институт взял шефство над детским домом под Москвой. «Мы были шокированы состоянием этого учреждения, царившей там атмосферой, – вспоминал Сегалович. – Оно напоминало тюрьму, там было жутко и страшно. Причем это было отнюдь не после войны; в то время общество жило достаточно хорошо… В основном там содержались дети алкоголиков. Это было очень мрачное место».
В ранний постсоветский период новые богатые русские использовали благотворительность как форму рекламы и способ улучшить свой негативный имидж: спонсировали громкие проекты и премии в области литературы и искусства, выделяли деньги на реставрацию церквей, – и это обеспечивало им упоминание в СМИ и позволяло заручиться поддержкой важных людей. В основном это были разовые проекты, которые в большинстве никак не помогали филантропам улучшить личную репутацию. Опросы неизменно показывали, что широкая общественность ассоциировала благотворительные фонды и организации с отмыванием грязных денег[269].
Такое негативное восприятие постепенно уходит в прошлое, хотя и не потому, что российская филантропия стала более этичной по своей природе. Сегодня многие государственные компании, число которых увеличилось после экономического кризиса 2008 года, используют финансирование социальных проектов как способ продемонстрировать корпоративную социальную ответственность и улучшить имидж в глазах общественности – точно так же, как это делалось в 1990-х годах. Член правления «Альфа-Банка» Олег Сысуев резко критиковал такой подход:
Сысуев считает, что деньги налогоплательщиков должны распределяться в соответствии с демократическими механизмами, а не по прихоти руководителей госкомпаний или бюрократов. «Если вы хотите называть это филантропией, это должны быть ваши собственные деньги», – говорит он. Сысуев подозревает, что некоторые акционеры «Альфа-Банка» могут выделять деньги на благотворительность под давлением со стороны Кремля: «Но как бы то ни было, это их личные деньги, а не деньги налогоплательщиков».
Неформальные сети
Во многих западных странах, особенно в Соединенных Штатах, благотворительность элит институционализирована и тесно связана с уважаемыми и престижными филантропическими организациями. Такие неправительственные организации (НПО) на Западе действуют как своеобразные социальные катализаторы. Именно они определяют, кого можно считать «достойным» богачом, а кого нет, и таким образом контролируют классовые границы. Многие влиятельные организации-реципиенты чрезвычайно разборчивы в том, с какими представителями элит они хотели бы ассоциироваться в качестве ключевых доноров. Чтобы стать таким донором, человек должен оказывать организации долгосрочную финансовую и иную поддержку – но подобные усилия, как правило, того стоят. Членство в попечительском совете или правлении престижной НПО позволяет создать обширную сеть полезных контактов и значительно повысить общественный статус[270].
В отличие от американской практики, в России каналами для реализации благотворительных начинаний чаще выступают государственные органы, а не НПО. Это происходит отчасти из-за доминирующей роли государства, отчасти потому, что богатые русские предпочитают сами контролировать весь процесс, а отчасти из-за негативной репутации НПО, сложившейся в прошлом по причине высокой коррумпированности и склонности к мошенничеству некоторых из них[271]. Подобная репутация также способствовала тому, что после «оранжевой революции» 2004 года в Украине Путин обвинил иностранные НПО, действующие в стране, в том, что те являются инструментами внешнего влияния, направленного на подрыв суверенитета России. В результате деятельность многих подобных структур была тем или иным образом ограничена или вовсе прекращена. Им на смену пришли новые, лояльные Кремлю корпоративные филантропические фонды и организации. Соответственно, ранее существовавшие структуры, избежавшие гонений, укрепили свои позиции[272].
Помимо близости к государству, постсоветской филантропии присущи еще две характерные черты, а именно: доминирование нескольких очень крупных фондов, созданных наиболее могущественными олигархами, и повышенная степень конфиденциальности. Последняя особенность частично связана с отношением к благотворительности в русском православии, которое требует, чтобы пожертвования не делались публично. Христианство в целом продвигает мысль о том, что благотворительность должна быть частным делом. В Евангелии от Матфея говорится: «Когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» (Мф. 6:3). НПО на Западе не следуют этому библейскому наставлению и, как правило, открыто публикуют списки своих доноров, видя в этом полезную пропаганду добрых дел и положительный пример для других. Но в России негласное правило тайны пожертвований до сих пор в силе.
Такая специфика филантропической культуры объясняет, почему мои вопросы о благотворительности вызывали у некоторых респондентов негативную или даже защитную реакцию. Это была единственная тема, которую бизнесмен и политик Сергей категорически отказался обсуждать. Мы беседовали в фойе московской гостиницы «Националь», и, когда зашла речь о благотворительности, Сергей наклонился вперед и понизил голос, словно боясь быть услышанным кем-то из посторонних: «Это деликатная тема. Я не хочу об этом говорить». Увидев мой озадаченный взгляд, он, должно быть, почувствовал себя неловко и пробормотал: «Понимаете, это очень личное. Я делаю это для души, а не для саморекламы». Он убежден, что благотворительность хороша и этична только в том случае, когда вокруг нее не поднимают шума, а сам благотворитель смиренно пребывает в тени, – но не когда ее используют в PR-целях[273].
Столкнувшись с такой реакцией Сергея, я с опаской задавала вопросы о благотворительной деятельности другим респондентам. Большинство из них согласились поговорить об этом, но сперва каждый счел необходимым предупредить меня, что предлагаемая тема очень личная. «Мы ни с кем не обсуждаем свои благотворительные проекты. Никогда!» – сказал миллиардер Давид Якобашвили. Миллиардер Аркадий согласился с ним: «Мы ни с кем не говорим об этом, даже с друзьями». Жена Аркадия, Лариса, казалось, вообще была поражена моим вопросом: «Знаете, вы первая, кто спрашивает об этом. Честно говоря, никто никогда меня об этом не спрашивал. У нас как-то не принято об этом говорить». Некоторые респонденты занимали одновременно и атакующую, и оборонительную позицию. «Я не собираюсь кричать о своей благотворительности на всех углах, – нахмурился бизнесмен Вадим Мошкович. – Я не прошу денег. Я делаю все сам». Затем он, казалось, немного смягчился: «Что мне скрывать? Я же не торгую наркотиками, в конце концов?» Но в итоге закрыл тему, заключив вызывающим тоном: «Я не считаю, что обязан служить примером для других».
Я была сбита с толку таким отношением, пока не поняла, что императив личной скромности складывается в противовес подходу, в рамках которого различные звезды и знаменитости громко рекламируют свое участие в благотворительной деятельности. Филантропические организации стремятся использовать известных людей, чтобы привлечь внимание к своей работе и тем самым увеличить поток пожертвований. Валентина, дочь высокопоставленного государственного чиновника, сама занимается благотворительностью. Сидя за столиком в кафе рядом с Третьяковской галереей, она разъяснила мне «разделение труда» между разными группами элит: «Рекламировать свою благотворительную помощь считается неэтичным. Об этом лучше вообще не говорить». Но знаменитостям разрешено это делать: «Они, наоборот, должны публично поддерживать благотворительные акции». Другими словами, традиция скромности и стремления держаться в тени соседствует с профессиональной PR-машиной, которая поддерживается славой знаменитостей, а также PR-усилиями некоторых крупных фондов, созданных известными олигархами.