Элизабет О’Роарк – Моя любимая ошибка (страница 20)

Я заставляю себя улыбнуться.

— Я просто чувствую себя взволнованной из-за того, насколько мы близки к завершению.

Его плечи опускаются, как будто его это тоже беспокоит.

— Да, я…

В этот самый момент с другой стороны хребта раздается крик. Мы переглядываемся и торопимся к вершине. Навстречу нам бежит портер с вытаращенными глазами и что-то быстро говорит на суахили Гидеону, который морщится, а затем поворачивается к нам.

— Джеральд упал. Они думают, что у него сломана нога. Я должен пойти проверить его. Остальные портеры останутся с вами.

— Кит училась в медицинской школе, — объявляет Миллер. — Возьми ее с собой. Она поможет его осмотреть.

У меня открывается рот от удивления.

— Как ты…

Мой отец. Я подозревала, что отец рассказал ему. Вот и подтверждение.

— Я проучилась всего два года, — отвечаю я. — Этого мало для оказания помощи.

— Кит, — говорит Миллер, сжав челюсть, — может, это и так, но все равно ты лучше всех присутствующих подготовлена к этому. Отдай мне свой рюкзак, вытащи голову из задницы и сходи посмотри на травму.

Прищурившись, я отдаю ему рюкзак и бегу вниз по склону вслед за Джозефом. Джеральд лежит на спине на обочине тропы и стонет.

У него явно сломана нога, и это сложный перелом. Он никак не сможет подняться на гору или спуститься с нее, а у меня нет с собой ничего нужного. Совсем. Эти парни, вероятно, имеют медицинскую подготовку и сталкивались с подобным дерьмом гораздо чаще, чем я.

Я поднимаю глаза, надеясь, что кто-то из них возьмет на себя ответственность, но все они выглядят обеспокоенными и слегка бледными.

— Отправь кого-нибудь в следующий лагерь, — говорю я Гидеону. — Наверняка там есть врач.

Он кивает.

— Они уже побежали туда, чтобы выяснить это. Ты сможешь ему помочь?

Я вздыхаю. Нет. Не особо. Полагаю, я могу хотя бы попытаться стабилизировать его, пока его не увезут отсюда, но не более того.

— Попробуй найти мне доску или палку, но как можно более прямую. И чем-нибудь оберни ее. — Я возвращаюсь к Джеральду. Какую бы ненависть я не испытывала к нему на протяжении всего этого восхождения, сейчас мне его жаль. — Они отправились в лагерь, чтобы узнать, есть ли там врач, и, возможно, у них есть обезболивающее для тебя.

— Как, черт возьми, я смогу спуститься обратно? — спрашивает он, его лицо искажено от боли.

— Они должны быть готовы к подобным вещам. Я уверена, что у них есть носилки, и они понесут тебя обратно. С тобой все будет в порядке.

— Я полагаю, она сломана? — спрашивает Миллер позади меня.

Я киваю, поднимаясь. У меня возникает необъяснимое желание прислониться головой к его груди. Почему я хочу, чтобы он меня утешал, ведь именно он поставил меня в такое положение? Его рука тянется ко мне, как будто хочет того же, но потом безвольно падает.

Я стараюсь устроить Джеральда поудобнее, когда портеры возвращаются с плоской доской и марлей. Я заматываю ногу как можно туже, не перекрывая кровообращение. Больше ничего нельзя делать.

Лия кусает губы и переводит взгляд с Джеральда на вершину. Нам осталось восемь часов. Она хочет продолжить путь.

— Что мне делать, малыш? — спрашивает она. — Они уже отнесли все наши вещи наверх.

— Мы заплатили им и за то, чтобы они несли их наверх, и за то, чтобы они несли их вниз, — говорит он. Эгоистичный урод.

Она какое-то время колеблется, а потом пожимает плечами.

— Я, пожалуй, закончу. Увидимся через два дня.

У Джеральда отвисает челюсть.

— Ты серьезно? Я заплатил за то, чтобы ты приняла участие в этом восхождении.

— Да, и мы уже почти на вершине, — отвечает она, беззаботно пожимая плечами, — так что я хочу сделать это.

Я встаю, собираясь отойти подальше от спорящих, как раз в тот момент, когда к нам подходят двое с аптечкой в руках.

— Мы врачи, — говорит женщина. — Что случилось?

— У него сломана нога, — говорю я. — Похоже на сложный перелом. Я сделала все возможное, чтобы вправить его, а потом зафиксировать, но лучше убедиться, что все в порядке.

Я жду, что Джеральд начнет возмущаться и утверждать, что я, вероятно, все сделала неправильно, но он молчит, пока женщина опускается на колени рядом со мной и немного разматывает бинты, чтобы отсмотреть травму.

— Ты врач? — спрашивает она. — Или медсестра?

Я качаю головой.

— Я проучилась два года в медицинской школе. Это все.

Она наклоняет голову.

— Ты прошла через самое трудное и бросила?

Я пожимаю плечами и отвожу взгляд.

— Я поняла, что это не для меня. — интересно, для нее это звучит так же фальшиво, как и для меня? Я вижу в ее глазах жалость, так что, возможно.

— Может, прекратим обсуждать Кит и сосредоточимся на моей гребаной ноге? — восклицает Джеральд.

Женщина игнорирует его.

— Ты хорошо справилась, — говорит она мне. — Не думаю, что я смогла бы так же хорошо зафиксировать ее.

Я уже отхожу в сторону. Я не хочу участвовать в этом разговоре.

— Любой мог это сделать.

— Нет, — говорит она у меня за спиной. — Не любой.

В лагере Барафу портеры уже установили палатку-столовую. Стейси спрашивает, почему я раньше не упоминала о медицинской школе. Прежде чем ответить, я бросаю обвиняющий взгляд в сторону Миллера, ведь это он им рассказал.

— Это просто не для меня.

— Но у тебя так хорошо получается! — восклицает она, пока я с трудом запихиваю в себя сэндвич с арахисовым маслом и бананом. — И ты всю поездку говорила о медицине. Ты уверена, что не хочешь вернуться?

Прежде, чем я успеваю ответить, в палатку заглядывает врач, которая оказывала помощь Джеральду, и жестом приглашает меня выйти.

— Ты очень хорошо справилась, — говорит она. — Почему ты бросила медицинскую школу после того, как прошла через самое сложное? И не пытайся убедить меня, что это не для тебя. Я видела выражение твоего лица, когда ты говорила это.

— Я допустила ошибку, — признаю я. — Я не заметила того, что должна была.

Она хмурится, но это мягкий, печальный взгляд.

— Мы все совершаем ошибки, — говорит она, застегивая молнию на куртке, чтобы защититься от ледяного ветра. — Ты ведь понимаешь это, правда? Каждый врач, который когда-либо существовал, совершал ужасную, трагическую ошибку. Мы просто должны сказать себе, что в целом мы помогли большему количеству людей, чем навредили.

— Но я навредила тому, кого любила, — отвечаю я почти шепотом. — Это меня подкосило. Это просто слишком большая ответственность.

Она чертит линию в пыли носком ботинка.

— Ответственность — это самое сложное, но это не значит, что от нее нужно отказаться. Каждый дар имеет свою цену, и эта цена — твоя. Просто подумай об этом. А, если захочешь поговорить, позвони мне. Она сует мне в руку бумажку со своим именем и номером телефона и уходит.

Я возвращаюсь в палатку, где все явно прислушивались, но делают вид, что поглощены едой. Я не смогу есть, когда внутри меня бурлит отвратительное прошлое, и я не хочу сидеть здесь и притворяться. Я поворачиваюсь и иду к окраине лагеря, где опускаюсь за камень и начинаю плакать.

В последний раз я разговаривала с Робом, когда выходила из библиотеки. Во Франции было невероятно поздно, и он был настолько пьян, что говорил невнятно. Меня это забавляло, но и слегка раздражало, потому что я все еще слышала голоса девушек на заднем фоне, а мне предстоял один из самых важных тестов в моей жизни, о котором он, казалось, совсем забыл.

Я рассмеялась и посоветовала ему проспаться. Он возразил, что не так уж много выпил. Я предположила, что он устал или просто не помнит — я видела его с друзьями раньше, и, когда они были рядом, он превращался в члена братства, не отставая от них ни на шаг.