Элизабет Мун – Население: одна (страница 38)
Лазурный негромко рыкнул, затем оглянулся на остальных и заговорил на своем языке. Он повернулся к ней снова, подался вперед и зашипел:
– С-с-с… крящ.
Крящ? Какой еще крящ?
– Я хочу есть, – повторила она и снова поднесла руку ко рту. На этот раз она отвернулась, и Лазурный последовал за ней.
Она не собиралась вести его в дом, но он увязался следом, а ее знакомцы уже давно заходили внутрь, не дожидаясь приглашения. Они делали это постоянно: если она не запирала перед ними дверь или не выставляла их за порог силком, они захаживали к ней как к себе домой. Лазурный молча наблюдал, как она достает из холодильника сыр, как выходит в огород нарвать свежих овощей, замешивает тесто, готовит лепешки и заворачивает в них натертый сыр и ломтики помидоров. Она уже привыкла обедать на глазах у тех, кто не ел вместе с ней; очевидно, ее пища для этих существ не годилась, – но присутствие Лазурного смущало ее.
– Я бы поделилась, но ты ведь такое не будешь, – сказала она, прежде чем откусить от лепешки.
Тут ей пришла в голову мысль. Соль – простое неорганическое вещество. Она открыла солонку и насыпала щепотку в ладонь. Протянула руку через стол. Лазурный подался ближе, коснулся когтем соли на ее ладони, поднес ко рту.
– Соль, – объяснила Офелия. – Если вы такое…
На этот раз он облизал коготь, прежде чем снова коснуться ее ладони. На темной блестящей поверхности сверкнули крупинки соли. Офелия увидела, как его язык быстро скользнул по когтю, не пропуская ни крупинки, и почувствовала себя дурой, что не догадалась предложить им соль раньше.
Лазурный легко коснулся ее ладони. Что он будет делать дальше? Он открыл рот, показав язык, коротко наклонился к ее руке и выпрямился, внимательно глядя ей в глаза. Он явно хотел слизать соль с ее ладони. Офелия замялась. Она бы предпочла ложку или соусницу… И все-таки ей было интересно. Она уже стара; быть может, другого шанса ей уже не представится.
Она подвинула руку к Лазурному и кивнула. Он тут же наклонился и слизнул соль с ее ладони. Сначала было щекотно, потом – шершаво и снова щекотно. Лазурный убрал язык и, прежде чем выпустить руку, прижался к ее ладони твердыми губами.
Только теперь Офелия поняла, что все это время не дышала. Он попробовал ее на вкус! Будь это Умберто… Какие глупости; это пришелец, чудовище, а она старуха. У Офелии вырвался нервный смешок, и тут она вспомнила про еду. Она жадно впилась в лепешку, чтобы отвлечься от этого чувства, этой внезапной мысли. Чуть не подавившись, заставила себя жевать медленнее и тщательнее. Было бы ужасно глупо задохнуться на глазах у Лазурного; чего доброго, он решит, что как-то в этом виноват. Если, конечно, у этих существ есть представления об ответственности.
Остатки лепешки она доела с преувеличенной осторожностью. После еды она испытывала такую усталость, что, казалось, могла положить голову на стол и проспать так до следующего утра. Ей хотелось вздремнуть; ей нужно было вздремнуть. Как объяснить это чужаку, пусть даже он достаточно сообразителен, чтобы понять, что электричество течет по проводам так же, как вода – по трубам?
Лазурный встал и показал на потолок. Что на этот раз? Он описал в воздухе дугу, которую Офелия истолковала как движение солнца по небу. Потом он повторил жест, но остановил руку на середине дуги и зажмурился. Медленно, не открывая глаз, он опустил руку примерно до уровня сумерек и только потом открыл глаза.
«Он спит днем, – подумала Офелия. – К тому же он провел часть сегодняшнего дня в дороге. Конечно, он тоже устал». Офелия кивнула и на несколько секунд зажмурилась. Когда она открыла глаза, Лазурный уже выходил на улицу. Остальные существа сгрудились вокруг него, галдя, как стайка детей после школы. Офелия проводила их взглядом и понадеялась только, что не забыла запереть дверь в операторскую. Она слишком устала, чтобы идти проверять.
Офелия проснулась с мыслью о событиях этого дня; в голове роились вопросы, которые ей следовало задать. Существо спросило ее о возрасте; она не спросила о том, сколько лет ему. Он задавал столько вопросов, столько умных вопросов, а она только сейчас вспомнила, что ей и самой многое хотелось бы узнать.
Все дело в старости. Не может же она помнить обо всем, думать обо всем, делать все.
Эта давняя отговорка ее не убедила. Лазурный не какой-нибудь начальник, которому нет нужды тратить время на дряхлую старуху, который может получить ответы на свои вопросы у кого угодно в любой удобный момент. Она единственный человек во всей колонии; она должна мыслить ясно, или… или что-нибудь пойдет не так. Как именно, почему – этого она не знала.
Ей вовсе не хотелось брать на себя эту ответственность. Не хотелось взваливать на себя новые дела. Но мир, часто говорила ей мать, не подстраивается под твои желания: тесто ведь не замесит себя само, когда ты голодна. Это была правда: жизнь это доказывала не раз. В отличие от вдохновляющих афоризмов, которые она читала в школе или в брошюрах колониального подразделения «Симс Банкорп», нехитрые мудрости матери всегда соответствовали реальности. Так что оставалось замесить тесто и надеяться – без всякой на то уверенности, – что хлеб получится съедобный.
Вздыхая, Офелия поднялась и пошла искать Лазурного.
Как она и подозревала, существа обнаружились в коридоре центра. Лазурный поклонился ей; Офелия кивнула в ответ. Он показал на дверь операторской. Офелия помотала головой – ее существа уже знали, что этот жест означает «нет», и Офелия подозревала, что Лазурному рассказали о ней все. Вместо операторской Офелия подошла к одной из дверей, которые не открывала с тех пор, как колония опустела. Это была классная комната начальной школы, и она надеялась, что здесь остались какие-нибудь учебные модели.
Как она и ожидала, Лазурный последовал за ней; еще одно существо увязалось следом. Офелия порылась в шкафах вдоль стен и нашла нужную модель. Достаточно было повернуть маленькую рукоятку, и часть механизма, вращаясь на стержне, каким-то неизвестным Офелии образом вырабатывала электричество, которого хватало, чтобы зажечь крошечную лампочку. Только бы лампочка работала… Офелия знала, как называются части этого механизма, как ремонтировать его, если что-то разболтается, но она никогда не понимала,
И все же лучших вариантов у нее не было. Офелия вытащила модель из шкафа, сняла чехол. Она хорошо помнила, как трудно было протирать с нее пыль, а если модель слишком пыльная, то и работать не будет. Офелия надавила на рукоятку. Та не шевельнулась; чтобы вращать ее с требуемой скоростью, нужна была сильная рука. Она нажала сильнее, и рукоятка медленно, со скрипом пришла в движение.
Раньше это не было так трудно. Неужели она настолько слаба, что не может справиться с детской игрушкой? Офелия присмотрелась к модели и вдруг вспомнила про защитный блокирующий рычажок. Где же он? Вот. Она подергала за рычаг, и тот наконец поддался. Рукоятка пошла охотнее, постепенно ускоряясь. Один раз машина издала едва слышный характерный звук, но теперь Офелия, как ни вслушивалась, ничего не могла услышать. Она не сводила глаз с лампочки. Кажется, та слегка засветилась…
– Выключи свет, – велела она Лазурному, словно он мог ее понять.
Он потянулся к выключателю, и комната погрузилась во тьму. Теперь они оба видели слабое оранжевое свечение. Офелия сильнее налегла на рукоятку, и лампочка засветилась ярче.
– Аает сссуетц, – сказал Лазурный.
Он коснулся ее руки когтями, и Офелия выпустила ручку. Прежде чем та успела замедлиться, Лазурный продолжил вращать, все быстрее и быстрее, с большей силой, чем получалось у Офелии. Может быть, ему уже случалось пользоваться рукоятками? Обычно маленькие дети не сразу понимали, что вращать следует по кругу, а не вперед-назад, как поначалу пыталась двигаться рука. Свет усилился, из оранжевого стал желтым, а потом почти белым. В этом свете Офелия смогла разглядеть другую руку Лазурного, которую он держал рядом с динамо-машиной, как делал у электростанции. Если он коснется модели, его шарахнет так, что мало не покажется… Но он не пытался прикоснуться. Он словно ощупывал поверхность, недоступную ее глазам.
Кажется, пора пролить на происходящее больше света. Офелия щелкнула выключателем. Огромные глаза Лазурного вспыхнули золотом, зрачки сузились. Он выпустил рукоятку, вращение замедлилось, а лампочка начала тускнеть, пока совсем не пропала в ярком потолочном освещении. Теперь Лазурный поднес к динамо-машине обе руки, то приближая, то отдаляя их. Офелия с любопытством подставила руку тоже. Она ничего не почувствовала. Неудивительно: там ведь ничего не было.
«Хранитель гнезда, – объявляет певчий. – Хранитель носит священные знаки, глаза тела и глаза духа, и вкладывает знания в разум молоди».
«Я надеюсь, вы проявили уважение», – добавляет певчий, помолчав. Никто не перебивает: кто же станет перебивать певчего, занятого таким деликатным делом – плетением гармонии между незнакомцами? Только хранителей гнезд почитают больше. Певчий ждет, пока нетерпение желторотой не выливается в суматошный стук когтей по земле, который подхватывает успокаивающая дробь остальных.