Элизабет Кей – Седьмая ложь (страница 56)

Я позвонила в звонок на стойке регистрации. Вышедшая ко мне администраторша громко вздохнула, когда я сообщила, что мне нужно поговорить с матерью по неотложному делу.

– Мы вас сегодня не ждали, – заметила она.

– Как я уже сказала, – повторила я, – это неотложное дело.

– Она может быть в общем зале…

– Едва ли.

– У нас есть установленные часы посещений…

Не дослушав, я развернулась и зашагала по коридору по направлению к комнате матери.

Мое появление, видимо, нисколько ее не удивило. Когда я присела в изножье кровати, мать улыбнулась, – вероятно, она думала, что уже выходные. На ней снова была та синяя кофта с закатанными рукавами, а под ней, похоже, пижама.

– Мне нужно с тобой поговорить, – произнесла я.

Она кивнула.

– У меня плохая новость.

Она снова кивнула.

– Мама, – сказала я, – это очень плохая новость, хуже не бывает.

Я не называла ее мамой уже многие годы. Это слово всегда звучало в моих устах как-то неестественно, как будто женщина передо мной не имела к нему никакого отношения.

Она склонила голову влево. Потом снова кивнула, на этот раз более энергично, побуждая меня выкладывать новости, а не ходить вокруг да около.

– Это касается Эммы.

Она впилась в меня взглядом.

– Я поехала навестить ее, как и говорила тебе, – продолжила я, – убедиться, что с ней все хорошо. Она не отвечала на мои звонки. И не открыла мне дверь. В конце концов мне пришлось вызвать полицейских, потому что никто не хотел впускать меня в квартиру. Они приехали и отперли замок.

Мне хотелось, чтобы мать хоть что-то сказала, но она сидела молча, поэтому я стала рассказывать дальше, одним махом вывалив на нее все, что последовало потом, мои мысли, мои страхи, варианты развития событий, при которых все могло бы закончиться по-другому. Я знала, что она в замешательстве, но не могла притормозить. Я сообщила ей, что ее дочь мертва, в словах, которые никогда прежде не использовала, в словах, которые ждали своего часа внутри меня, но я надеялась, что никогда не дождутся.

– Мама, – сказала я, – ее больше нет. Судя по всему, у нее отказало сердце.

Думаю, после этого она окончательно все поняла, потому что ахнула и в ее глазах появилось безумное испуганное выражение.

Она открыла рот, потом закрыла его и отвернулась от меня.

Я попыталась взять ее за руку, но она отдернула ее.

Я попыталась заговорить с ней, но она начала негромко напевать что-то без слов себе под нос, и я поняла, что она не слушает.

После этого она больше на меня не взглянула. Я подошла к ней и наклонила голову, пытаясь посмотреть ей в глаза, но она уставилась бессмысленным расфокусированным взглядом куда-то сквозь меня.

Вот тогда я и поняла, что это конец: плесень, с которой она боролась последние несколько лет, теперь беспрепятственно расползется по всему ее мозгу. Мать отчаянно сражалась, цепляясь за остатки своей личности, и это требовало от нее нечеловеческих усилий – каждый божий день. Но теперь все это утратило смысл.

Поэтому я ушла.

Глава сороковая

Я много лет была для матери единственным родственником. Мужем, старшей и младшей дочерью в одном лице. Да, иногда меня это тяготило. Да, ездить к ней каждые выходные было невообразимо муторно. Да, меня раздражало, что никто больше не чувствует себя в достаточной мере виноватым, чтобы это делать.

Все они были просто эгоистами. Им было плевать. Им было плевать на нее.

Мне тоже следовало наплевать на нее. Какого черта я так беспокоилась? Это была пустая трата моего времени, моего терпения и моей жизни, которую я убивала на нее, считая, что делаю доброе дело и становлюсь лучше, жертвуя собой, а у нее при этом хватило наглости оставить меня одну, когда мне так требовалась поддержка!

Ох.

Прости.

Я тебя напугала, да?

Пожалуйста, не плачь.

В начале этой недели я обнаружила свою сестру мертвой. А несколько дней тому назад моя мать окончательно и бесповоротно впала в маразм. Так что если кому-то из нас и стоило бы плакать, то, думаю, это мне.

Она не смогла существовать без своей младшей дочери. Она не смогла существовать ради меня.

Неделя выдалась на редкость неудачная.

Сегодня утром я получила сообщение от Марни. Она писала: ей очень жаль, но придется отменить наш ужин сегодня вечером. Похоже, это уже стало для нее нормой. На сей раз встреча переносилась под тем предлогом – а предлоги у Марни всегда качественные, не придерешься, – что Одри приболела и всю ночь напролет температурила.

Я ответила ей, чтобы не переживала из-за меня, и пожелала Одри скорейшего выздоровления, сопроводив свое сообщение смайликами в виде сердечек.

Но никакого сочувствия я не испытывала. Мне было просто грустно. Потому что мы с ней больше не были детьми с бумажными стаканчиками и бечевкой, натянутой между нашими окнами. Мы были бесконечно далеки друг от друга, нас больше ничто не связывало, и наши пути разошлись.

Валери заикнулась, что ей достаточно дернуть за нужную ниточку, чтобы разрушить наши с Марни отношения. Я решила возвести вокруг нас стены, такие прочные, мощные и надежные, что никакая новость – даже самая важная – не смогла бы их пошатнуть. Нужно было укрепить нашу дружбу, придумать для нее подпорки, сделать ее настолько спаянной, чтобы она могла выдержать испытание любой правдой.

Я была намерена вплести многочисленные находки Валери в наши разговоры, небрежно, как бы мимоходом упомянув шумных соседей, возмутительно тонкие стены и перекрытия и ужасную слышимость. Я планировала будничным тоном обмолвиться о той неделе, которую я прожила в их квартире, вскользь заметить, что по ночам гудят трубы или громко тикают часы в спальне, – а потом при виде неизбежного изумления Марни разыграть недоумение: «Разве Чарльз тебе не говорил? Он сам мне это предложил».

Я рассказала бы ей и о встрече в поезде. Я поведала бы – и, по крайней мере, в этой части мой рассказ был бы правдой, – что за мной следила, даже преследовала меня угрожающе настроенная журналистка. А затем я спросила бы у Марни: не стоит ли мне, по ее мнению, позвонить в полицию? Валери. Я произнесла бы ее имя без страха. Потому что на этот раз Марни услышала бы ее историю из моих уст. А уж я бы постаралась изобразить Валери в мрачном свете: человеком, которому нельзя верить, лгуньей.

Но для того чтобы эти намерения осуществились, мне необходимо было провести в обществе Марни какое-то время.

И хотя очередная отмена совместного ужина расстроила меня, я была уверена, что Марни захочет встретиться со мной, когда узнает про мою сестру и мать. Смерть навсегда разлучает людей, но она же их и объединяет. Ты никогда не узнаешь, как сильно тебя любят, пока не окажешься в эпицентре горя такой вышины и ширины, что не сможешь ничего видеть за его пределами. Потому что тогда над этими стенами начинают очень быстро появляться лица, которые шлют тебе открытки с соболезнованиями, и письма, и цветы, и еду. И эти люди – твои люди, и они находят способ тебя вытянуть.

Марни нашла способ вытянуть меня в первый раз.

И я знала, что она сможет спасти меня снова.

Такая дружба, как наша, не пустой звук. От такой любви не отступаются.

Валери, тоже, судя по всему, никак не могла отступиться от такой любви, как наша.

С утра я обнаружила ее в подъезде моего дома. Она поджидала меня. Я шла из супермаркета и поначалу ее даже не заметила, но она окликнула меня, после того как я забрала из ящика почту. Валери устроилась на старом офисном стуле, который должны были вывезти на свалку, и крутилась из стороны в сторону, оставляя отпечатки грязных подошв на свежевыкрашенных стенах. У нее появилась новая татуировка в виде небольшого цветка чуть пониже левого уха. На ней были мешковатые джинсы с прорехами на коленях и обтягивающий черный джемпер.

Она прекратила крутиться и улыбнулась.

– Какая неожиданная встреча! – протянула она и уселась на сиденье по-турецки. – Я хотела с вами поговорить. На тему прошлой недели.

– Сейчас неподходящий момент, – бросила я, останавливаясь перед входом в лифт с охапкой корреспонденции в руке.

Не могу сказать, что я была удивлена, увидев ее. Наверное, на самом деле следовало бы удивиться, ведь это место я привыкла считать своей крепостью. Но между нами что-то неуловимо изменилось. Теперь я знала Валери немного лучше, знала, какой упорной она может быть, поэтому потрясения у меня не случилось.

– Это важно, – сказала она. – Вы меня расстроили.

Я против воли рассмеялась. Это было даже приятно и на мгновение принесло облегчение, но следом немедленно нахлынуло ощущение горя и вины.

– Я вас расстроила? – спросила я. – В самом деле?

– Тогда в поезде, – ответила она. – Когда сказали про то, что я завидую.

– А вы не завидуете? – усмехнулась я.

– Ну почему, завидую, – отозвалась она. – Но суть не в этом.

Было что-то детское в ее искренности, в ее присутствии здесь, в безыскусности того, что она говорила. За предыдущие несколько недель я произвела небольшое расследование в Интернете и ознакомилась с ее прошлым, начиная со школы – в шестнадцать лет она написала пьесу о жизни обитателей пруда, которая была выложена на школьном сайте, – и заканчивая университетом, где она была главным редактором студенческой газеты. Я раскопала ее старые страницы в социальных сетях, откуда узнала про ее лучших друзей, ее интересы и прочла список знаменитостей, с которыми она хотела бы познакомиться. Я проследила, как менялись ее хобби, места проживания и привычки. На двадцать девятом году жизни она занялась плаванием в открытых водоемах. Как минимум раз в неделю у нее были тренировки. В тридцать, после того как ее брак распался, перебралась в Элефант-энд-Касл. С тех пор в каждый свой день рождения она набивала себе новую татуировку; та черная на шее сзади стала самой первой.