Элизабет Херман – Чайный дворец (страница 2)
– Спасибо, мое дитя. Увидимся на ужине.
– Конечно, бабушка, – ответила Беттина, снова сделала реверанс и вышла из комнаты.
Хелене провела рукой по шероховатым подлокотникам стула. Мысль, пришедшая к ней при виде внучки, не покидала ее. Она поднялась и посмотрела в окно: дождь хлестал по стеклу. На море, должно быть, бушевал шторм, и кораблям, пытавшимся достичь порта, приходилось нелегко.
Казалось, она снова ощущала соль на губах и холодные брызги на коже. Закрыв глаза, она прислонилась лбом к холодному стеклу. Ее мысли унеслись в прошлое, к девочке, которую когда-то такой же шторм безжалостно вырвал из сладких грез. На маленьком столике у окна лежала простая шкатулка из орехового дерева. Любой, кто открыл бы ее, был бы разочарован: крошки чая, почти рассыпавшиеся в пыль, палочки корицы, давно потерявшие свой аромат, засушенные цветы, ставшие хрупкими, как бумага… Хелене взяла шкатулку и села с ней перед камином.
Ветер завывал, бросаясь на углы дома. Огонь в камине догорал, но Хелене забыла о времени – этом коварном предателе, который уносил с собой все, оставляя лишь пепел. Куда делся прежний огонь? Пылающая страсть, борьба за выживание, дикий триумф и ужасающие потери… Все унесено, заточено в песочные часы. Песчинки медленно, но верно погребают под собой все. Все, кроме одного – воспоминаний.
Игра в мраморные шарики
Дверь в комнату распахнулась так внезапно, что Лене не успела понять, что происходит.
– Вставай! Живо!
Генри – отец – светил лампой прямо ей в лицо.
– Вставай! Поднимайся! Давай!
Лене сонно потерла глаза. Стояла глубокая ночь. Ей снилось, как она танцует на площади перед церковью Святой Марии в Аурихе. Совсем недавно они с мамой были там на ярмарке – продавали собственноручно плетенные корзины, – и образы в голове Лене все еще крутились, словно ленты на майском дереве: шелковый мамин платок, который Лене впервые позволили надеть, яркие наряды и шляпки, флаги, развевающиеся на ветру. Музыканты, огнеглотатели, гадалки… Стуча деревянными башмаками, Лене шла к гавани, где теснились корабли. Каждый взгляд – новое восхищение, каждый шаг – новое открытие. Лене с восторгом бегала от одного прилавка к другому, любуясь яркими тканями и лентами, вдыхая ароматы чая и кофе, спотыкалась о мешки с ферским овсом и пельвормской пшеницей, проходя мимо жирного скота из Айдерштедта и ютландских криковок, рыбных и сырных лавок, бочек с бренди и пряностями из далеких стран, притягиваемая звуками веселой музыки. Во сне все было совсем как тогда – она видела, чувствовала и ощущала то же самое. Сердце ее забилось быстрее, когда она заметила в толпе Матца и он улыбнулся, пробираясь к ней сквозь толчею. Они кружились в танце под музыку, все быстрее и быстрее, а потом Матц поймал ее и прижал к себе, посмотрел в глаза и…
– Лене!
Генри стоял у изножья кровати, которую делила вся семья. Мерцающий свет лучины у него в руке отбрасывал тени на изможденное лицо. Ее сестры, Зейтье и Ханна, еще спали. Мать со стоном отвернулась, когда на нее упал свет.
– Что случилось? – спросила Лене, еще не до конца проснувшись. Одеяло соскользнуло с ее плеч, и она задрожала от холода, лишенная тепла других тел.
– Ваттшип[3] сел на мель у берега… Надо выходить. Остальные уже на ногах.
Генри, еще в ночной рубашке, но уже с пристегнутой деревянной ногой, поставил лампу на сундук у двери и направился к печи. Зейтье приоткрыла глаза и, словно маленький котенок, теплая от сна, прижалась к Лене.
– Слишком рано, – пробормотала малышка, обняв свою старшую сестру. – Креветки еще спят.
Обычно Лене, как и многие другие женщины Хогстерварда, ходила в песчаные отмели собирать креветок. Всегда в часы отлива, в «мертвое» время, когда рыбаки спали, с сеткой и корзиной. Лене всегда была одной из последних, кто, задрав подол юбки, возвращался по ледяной воде перед наступающим приливом. Тем временем мужчины разводили большие костры, чтобы сварить креветки, которых потом везли на рынок в Гретзиль.
Заработать на этом удавалось немного – несколько белых пфеннигов, но если повезет, то и штубер или пару грошиков.
Ткачи, фермеры, рыбаки – каждый ревностно следил, чтобы никто не лез в их дела и не портил бизнес. Несколько недель назад Генри купил старую лодку, потратив на нее все сбережения, что было большим риском. Безногий на рыбацкой лодке? Долго он не продержится… Но пока его оставили в покое. До несчастного случая он был матросом, а рыбачить еще только учился. Улов был совсем скудным, и креветочная ловля оставалась единственным более-менее надежным источником дохода.
Раньше на рынке стояла мать, Ренше, в то время как Лене после тяжелых часов на отмелях оставалась дома и занималась садом и хозяйством. Но последние две недели показали, что этого уже недостаточно. Силы Ренше угасали, живот рос, днем она чувствовала себя уставшей, а ночью не могла заснуть. «Еще один рот кормить», – презрительно сказала кожевница, бросая осуждающий взгляд на соседей.
– Там корабль, – прошептала Лене, чтобы не разбудить Ханну. – Надо идти.
Голубые глаза Зейтье засверкали, и на ее лице появилась смесь искреннего сочувствия к бедным душам в море и неудержимой жажды приключений. Все говорили, что они с Лене похожи как две капли воды: светлые волосы, голубые глаза, вздернутые носы и одинаковые высокие лбы, жилистые руки и тонкие ноги. У них не было зеркал, но, глядя на раскрасневшееся от сна лицо Зейтье, Лене казалось, что она видит себя несколькими годами ранее. После Лене мать потеряла троих детей, поэтому разница в возрасте между ней и младшими сестрами была такой большой: Лене было восемнадцать, Ханне – двенадцать, а Зейтье – восемь. Ожидание еще одного ребенка, конечно, было поводом для радости, но это также означало еще один рот, который нужно кормить.
– Пираты? – взволнованно прошептала Зейтье.
– Скорее ваттшип, застрявший в наших болотах. А теперь спи.
– Не могу!
– Тогда полежи и помечтай о чем-нибудь хорошем.
Каждый час сна – это час без голода. Лене осторожно переступила через мать. Едва она покинула постель, как ее схватила горячая рука.
– Корабль?
Мамин голос звучал хрипло. Лене наклонилась и провела рукой по ее влажному от пота лбу. У нее был жар – еще один повод для беспокойства.
– Отец хочет выйти в море и берет меня с собой.
Ренше с усилием приподнялась, застонала.
– Он не может. Не с его ногой.
– Скажи ему сама.
– Пойдете на берег?
Собирать то, что выбросит на берег с потерпевших крушение кораблей, считалось обычным делом. Нужно успеть до других и найти то, что принесут волны. До сих пор Воскампы не участвовали в этих гонках. Но с тех пор как у них появилась лодка, казалось, Генри только и ждал подобного случая.
– Погода меняется.
– Вот почему нам нужно спешить.
Генри уже стоял в дверях, почти полностью одетый.
– Идем, – буркнул он.
Ренше изнеможенно опустилась обратно на постель. Она жестом подозвала мужа к себе, и тот бросил неуверенный взгляд через плечо. Снаружи доносились голоса, стук деревянных башмаков и подбитых гвоздями кожаных подошв, выкрики, полные спешки, но постепенно все стихало. Нужно было поторопиться.
– Позаботься о малыше, – прошептала она, взглянув на Лене. – Мне снова снился он…
В мерцающем свете свечи Лене заметила тень, промелькнувшую на лице отца.
– Не говори глупостей! – Нервозные нотки в его голосе были очевидны. – Ты слишком много думаешь.
С этими словами он вышел из дома. Лене поцеловала мать в лоб и поспешно открыла сундук, в котором хранились ее скромные пожитки. В холодные ночи она всегда спала одетой, поэтому не было нужды тратить время на переодевание. Рубашка, юбка и куртка – большего у нее и не было.
Возле холодной печи на крючках, прибитых к дырявой деревянной стене, висели шерстяные платки. Ветер свистел сквозь щели, заставляя Лене сильнее дрожать. «Нам нужен торф, – подумала она, глядя на пустую корзину. – Срочно. Нужно топить печь. Мать не может весь день оставаться в постели». О чайных листьях она даже не смела мечтать. Последние листья они кипятили, наверное, уже раз двадцать.
– Лене! – раздался раздраженный и нетерпеливый крик Генри.
Вся деревня, казалось, была на ногах: факелы плясали и прыгали в ночи, выхватывая из тьмы фасады домов. Почти у каждой двери стояли женщины и дети, выкрикивая своим мужчинам напутственные слова. Увидев Лене, люди отворачивались. Только кожевница Юле коротко кивнула ей: «Пакость к пакости, пакость ладится». Они были изгоями в Хогстерварде, и это странным образом их сближало. Лене потуже завязала платок вокруг плеч и зашагала прочь.
Редко случалось, чтобы семья Воскамп участвовала в общих делах деревни. Лене, в свои восемнадцать, едва могла вспомнить, но когда-то было иначе. Несчастный случай с отцом, видимо, сыграл свою роль, но он никогда о нем не говорил. Раньше они жили в настоящем доме, где зимой в очаге трещал огонь, а летом на траве сушилось белоснежное белье. Но потом обрушилось несчастье, как проклятие, такая нищета, от которой они не могли оправиться до сих пор.
И презрение. Оно пришло вместе с нищетой. Лене ощущала его в чужих взглядах, в том, как люди отворачивались, когда она проходила мимо. В том, что на праздниках никто не садился рядом с ними, а в деревенской школе ее посадили рядом с заикой Суллой, которая просто не успела возразить. Однажды бродячий торговец Йолеш сказал: «Лучше мертвым быть, чем дома в мягкой постели лежать». Когда Лене спросила об этом у отца, он впервые ее ударил. А спрашивать других в Хогстерварде она не решилась.