Элизабет Херман – Чайный дворец (страница 14)
Лене толкнула Каспера в грудь.
– Хочешь, чтобы я преследовала тебя до конца жизни? Невиновная, которую вы отправили на виселицу? Хочешь, чтобы тебе не было покоя ни ночью, ни днем? – Лене толкала Каспера снова и снова, но тот не сопротивлялся. – Я прокляну тебя, отныне и до конца твоих дней, если ты не вытащишь Зейтье и Ханну из приюта! И если сегодня мой последний день, будь уверен: для моей души этот день не станет последним. Она будет являться к тебе снова и снова, пока ты не сделаешь то, что я говорю!
Тюремщик вошел в комнату и сразу бросился к Лене.
– Прочь! – Он оттащил ее от Каспера. – Господин, она вас побеспокоила?
Каспер застонал и двумя пальцами потер шею под воротником. Потом успокаивающе поднял руку и пробормотал:
– Нет. Все хорошо.
Злобно сверкнув глазами, Лене подняла мешок.
– Быть может, меня все-таки оправдают, и тогда я вернусь в ваш дом как Лене Грот. И он будет принадлежать мне, только мне, ведь вас всех повесят!
– Прекрати! Ты еще и господина оскорбляешь? – Тюремщик схватил Лене за руку, но не так грубо, как в первый раз.
– Я скажу правду, клянусь Богом!
Перед тем как Лене увели, она увидела ужас на лице Каспера.
По крайней мере, новая камера была лучше. Лучина освещала квадратное помещение шириной в четыре шага. В углу стояли лохань и кувшин с водой. И было мыло! Лене сняла с себя лохмотья и в ужасе осмотрела пятнистую, покрытую корками крови кожу. Никогда прежде ее кости не выпирали так сильно. Осторожно опустив руки в воду, она почувствовала жжение там, где раны воспалились, и стиснула зубы. Сначала вымыла волосы, потом лицо, руки, грудь. Потом живот, промежность, ноги и ступни. Наконец, расчесала волосы, насколько могла, и облачилась в свою старую одежду, которую принес Каспер. Одежда была выстирана и заштопана – вероятно, какая-нибудь служанка оказала ей эту последнюю услугу.
Удивительно, но среди вещей она нашла свою торбу. Взяла ее в руки и провела по грубой ткани, вспоминая, как ходила по деревне, прося милостыню. Тогда ей казалось, что она достигла дна. Она и представить не могла, насколько глубже может пасть.
Достала колбасу и хлеб – каменные, покрытые плесенью несъедобные куски. Рядом лежал мешочек с испорченным чаем. Мешочек высох и был легким.
Китаец… Хотя бы одна душа была спасена в ту ужасную ночь. Он хотел добраться до Бремена – скорее всего, чтобы найти корабль, идущий в Англию. Его одежда была слишком хороша для простого юнги. Может, он торговец? Или сын торговца? Впрочем, теперь это уже не имеет значения…
Она бросила мешочек на пол и вздрогнула, услышав глухой стук. Тут же наклонилась, схватила его и начала ощупывать содержимое. Когда мешочек был мокрым, он казался набитым чаем доверху, однако теперь Лене отчетливо ощутила внутри небольшой круглый предмет.
Торопливо развязав ленту, она сунула руку внутрь и достала маленькую монетку.
Серебро. Несомненно, серебро! Лене прищурила глаза, но не смогла разобрать знаки на монетке. Она не видела такой чеканки. В центре отверстие, явно сделанное специально, поскольку края были гладкими и отполированными.
Серебряная монета… Лихорадочно размышляя, она аккуратно положила ее обратно, к выцветшим от соли чайным листьям. Что бы ее ни ожидало впереди, на пути будет священник. Можно отдать эту монету ему и попросить передать сестрам. Конечно, иностранные деньги не стоят так много, как местные, но, быть может, на эту монетку девочки смогут купить немного хлеба или обувь на зиму.
Лене улеглась на соломенный тюфяк. Ее согревала мысль о том, что она хотя бы что-то оставит после себя. Не исчезнет бесследно, как пыль, а подарит сестрам надежду на будущее. Лежала и смотрела на трепещущее пламя лучины до тех пор, пока глаза не начало жечь, а свет не угас. Медленно подползал страх. Казалось, эта мрачная каменная каморка соткана из страха, он скрывался в каждом камне, в каждой трещинке, в каждом углу. Если эта ночь действительно станет последней, ей не хотелось упустить ни одного мгновения. На тюфяке лежало тонкое одеяло. Она закуталась в него и замерла, прислушиваясь к собственному дыханию. В какой-то момент сон взял свое, и она провалилась в темноту.
Засов с грохотом отодвинулся, дверь камеры распахнулась. В коридоре танцевал свет факела, и невозможно было понять, ночь ли сейчас или уже утро.
Помощник тюремщика принес миску каши, кружку молока и с кряхтением поставил на пол. Странный, кривенький человечек с перекошенным лицом – в детстве он, наверное, получил страшную травму. Мужчина открыл рот, будто собирался что-то сказать, но вместо этого лишь беспомощно развел руками и, волоча ногу, вышел из камеры.
– Эй!
Лене вскочила и успела остановить его, прежде чем дверь захлопнулась.
– Как тебя зовут?
Он удивленно уставился на нее воспаленными, покрасневшими глазами.
– Как тебя зовут?
Из его горла вырвалось странное бульканье. Он несколько раз попытался что-то произнести, и наконец Лене разобрала имя.
– Ханнес?
Мужчина кивнул.
– Я вернусь сюда после того, как вынесут приговор? – спросила Лене, но Ханнес, промолчав, с грохотом захлопнул за собой дверь и задвинул засов.
Лене кричала, стучала и била по двери, но ответа не было. В конце концов она вернулась к тюфяку. К каше она не притронулась, выпила лишь глоток молока, а остальное пролила – зубы стучали, а руки дрожали, не удерживая кружку. «Пусть все закончится, – вертелось в голове. – Пусть все поскорее закончится».
Колокол ближайшей церкви пробил восемь, потом девять, потом десять, одиннадцать – но ничего не происходило. Наконец, незадолго до полудня, засов снова отодвинулся, и появился тюремщик, которого сопровождали двое драгунов в потрепанных синих мундирах.
– Вставай, – прозвучал хриплый приказ.
Лене не смогла сразу подняться, и тюремщик жестом подозвал драгунов. Те подняли ее неожиданно бережно. Молодые солдаты явно не испытывали удовольствия от того, что им приходится сопровождать на судилище девушку едва ли старше их самих.
Тюрьма и суд находились в одном здании – старом, с высокими тяжелыми сводами, напоминающими о неумолимой власти закона. Шаги гулко отдавались в пустых коридорах, заставляя каждого чувствовать себя ничтожно малым перед судьбой.
Лене никогда не доводилось бывать в таком месте. Из больших окон открывался вид на реку Леда, у берегов которой покачивались пришвартованные лодки. С улицы доносились крики моряков, загружавших и разгружавших суда, изредка раздавался стук копыт. Несмотря на холод и серость, одно из окон было приоткрыто, и резкий запах рыбы, дождя и птичьего помета проникал внутрь, смешиваясь с тяжелым воздухом старого здания.
Лене глубоко вдохнула. Каждая минута была бесценна, каждый шаг напоминал о том, что она еще жива. Но сколько ей осталось? Сердце стучало в груди столь быстро, что казалось, вот-вот остановится. Страх сжимал горло. Она споткнулась, и тюремщик нетерпеливо толкнул ее вперед. Даже боль была в некоторой степени утешением – по крайней мере, она еще что-то чувствовала. На лестнице слышались звуки шагов и голоса. Начали появляться люди: они шли мимо – сосредоточенные, встревоженные, недовольные или просто задумчивые.
Еще через несколько шагов Лене стало трудно дышать. Тело не выдерживало такой нагрузки: дни или недели, проведенные в грязной камере, оставили свой след. Желудок сжимался от боли, ноги дрожали так сильно, что она боялась упасть. На мгновение она остановилась, схватившись за холодные каменные перила, и почувствовала на себе взгляды – удивленные, пренебрежительные, исполненные отвращения. Тюремщик уже собрался ударить ее, чтобы заставить идти дальше, но один из драгунов, высокий и плотный, поднял руку.
– Оставь ее! – прикрикнул он на тюремщика. – Девчонка справится.
Эти слова принесли Лене короткую, но важную передышку. Она опустила голову и, цепляясь за холодные перила, принялась подниматься по лестнице, шаг за шагом. Так, в сопровождении стражников, она дошла до большого зала, где людей было куда больше, чем в коридорах. Толпа бурлила: адвокаты, судьи, истцы и ответчики с семьями и слугами переговаривались и спорили.
Если кто-то случайно встречался взглядом с Лене, то быстро отворачивался. Исхудавшая девушка в лохмотьях была очередной потерянной душой – воровкой или бродяжкой, или, быть может, детоубийцей, и в таком случае надежды для нее уже не было. Воздух в зале был тяжелым, пропитанным запахами множества тел и не всегда чистой одежды.
– Сюда!
Лене толкнули к столу, за которым сидел судья. Он выглядел важным и состоятельным, носил на шее тяжелую цепь и был погружен в книгу, едва удостаивая происходящее вниманием. Два драгуна и тюремщик остались стоять за спиной девушки.
– Имя? – монотонно спросил судья, не поднимая глаз.
– Лене Воскамп, – ответила она, стараясь говорить ровно.
Судья прищурился и внимательно ее осмотрел. Он был человеком неприятным, едва ли скрывающим свое высокомерие и презрение к подсудимым. Черная мантия выглядела новой, а накрахмаленную манишку под ней служанка, должно быть, наглаживала до самого рассвета. Своей неестественной бледностью этот человек отличался от всех людей, которых Лене знала. Она попыталась улыбнуться, но судья не ответил.
– Фабрициус? – спросил он, обращаясь к кому-то.