Элизабет Говард – Застывшее время (страница 63)
Луиза написала, что приедет в пятницу. Вопрос про влюбленность она решила проигнорировать, поскольку сама толком не понимала, что чувствует – ни к нему, ни к Джею. У последнего вошло в привычку заявляться к ней в комнату в отсутствие Гризельды. Лежа рядом, он читал ей поэзию. Это Луизе нравилось, и когда чтение перешло в поцелуи и ласки, ей тоже понравилось, хотя не так, как она ожидала. Ей казалось, что поцелуй непременно означает влюбленность, однако то самое ощущение небесного блаженства, о котором она столько читала, так и не пришло. Ей нравился Джей; правда, она немного боялась его ироничного тона, утонченного словарного запаса, бледных, оценивающих глаз. Впрочем, порой он был с ней очень нежен, и когда страх отступал, где-то внизу словно распускались маленькие, невидимые лепестки. И все же при этом Луизу не оставляло странное ощущение, что тело существует отдельно, само по себе. Если закрыть глаза, то на месте Джея можно представить кого угодно – чьи угодно руки, пальцы, губы…
– Значит, ты меня любишь? – спросила она как-то вечером.
Повисла пауза. Джей приподнялся на локте и заглянул ей в лицо.
– Что за нелепый вопрос, детка? А если бы я тебе такой задал?
– Я бы не возражала.
– Да, ты бы не возражала. По крайней мере, ты не притворяешься, голова у тебя не набита всякой сентиментальной чушью. Ты мне нравишься – что, полагаю, ты уже заметила. Если бы ты не была закоренелой девственницей, я бы тебя поимел.
– Как это?
– Ну, трахнул. Хотя, боюсь, – добавил он, не дождавшись ответа, – ты либо придешь в ужас, либо выдашь такую реакцию, которая меня не устроит, так что и пытаться не стану.
Джей подобрал «Новый стих» Джеффри Григсона и прочитал:
И так далее, до последней строки:
Не сказав ни слова, он пролистал страницы журнала и продолжил:
Захлопнув журнал, Джей взглянул на Луизу.
– Вот видишь? Если хочешь иметь представление о том, что в мире делается, читай современных поэтов – уж они-то знают.
– Это все сочинил один и тот же человек?
– Нет. Первое стихотворение написал Луис Макнис, второе – У. Х. Оден. Ты должна была о них слышать, хотя что-то сомневаюсь…
Луиза покачала головой. Вид у нее был до того расстроенный, что Джей ласково погладил ее по плечу.
– Ну, не грусти! Вот послушай!
И он прочел тем же тоном, каким рассказывал историю о попугае:
– А ты тоже моешь свои прелестные груди в ванной? Прелестные яблочки, как выражался Генрих Восьмой?
– Неважно, все равно у нас в ванной нет места для шкафа. – Порой его эрудиция просто поражала. – Жаль, что я так мало знаю о мире…
– Я составлю для тебя список поэтов, если хочешь – будет с чего начать.
Джей выполнил свое обещание, однако порой не появлялся целыми днями – отчасти из-за того, что проводил много времени с Эрнестиной, самой старшей девушкой в труппе, которую не любили, но побаивались. Ей одной отвели целую комнату на первом этаже, с камином – единственную теплую. А еще у нее имелся шикарный гардероб, и она красила свои длинные ногти белым лаком. Роста она была невысокого, со стройными ногами и хорошей фигурой, при этом выглядела гораздо старше тех двадцати пяти лет, которые себе приписывала. Длинные темные волосы она носила распущенными, а на лбу закручивала «колбаской». На узких, тонких губах – вечная помада цвета цикламена. У Эрнестины был громкий скрипучий голос, который она пускала в ход, главным образом чтобы высмеивать окружающее: общество, классовую систему, все английское – она утверждала, что наполовину француженка, – богатых, чья деятельность не была связана с искусством, невинность, которую она считала трусостью и ханжеством. Прежде она жила в Челси и теперь заявляла, что это единственный оазис цивилизации в огромном заторможенном пространстве, составляющем весь остальной Лондон. Талантливой она не была, однако почему-то не сомневалась в своем потенциальном величии. Крис предоставлял ей большую свободу действий; некоторые даже считали, что он к ней подлизывается. Она вечно болтала о своих любовниках, особенно о некоем Торстене, норвежце, который был лучше всех. Ее вежливо слушали, когда приходилось – как правило, за ужином, но в остальное время старались избегать. Поговаривали, что она платит больше, чем другие, а Крис нуждается в деньгах.
Судя по всему, Эрнестина назначила Джея единственным мужчиной, достойным ее внимания, и явно давала Луизе понять, что та ей не нравится. Каким-то образом она прознала о письмах с флота – живя на первом этаже, она добиралась до почты раньше остальных – и теперь всячески высмеивала Луизу и ее «морячка».
– Говорят, все хорошие девочки любят моряков. Слава богу, уж я-то к ним не отношусь. А вот Луиза у нас, должно быть, очень хорошая девочка, правда? – Вопрос Джею.
– Очаровательная, – ответил тот с абсолютно бесстрастным лицом, и Луиза почувствовала, что он на ее стороне.
Вечером накануне отъезда Эрнестина неожиданно пригласила ее к себе.
– У меня для тебя кое-что есть.
Не придумав вежливого способа отказаться, после ужина Луиза пошла с ней.
Эрнестина предложила ей сигареты и бокал вина. Пока она искала штопор, Луиза уселась на краешек оранжевого дивана.
– Домой едешь, к семье? – поинтересовалась хозяйка, откупоривая бутылку.
– Нет. – Врать не хотелось, к тому же у нее появился шанс хоть немного самоутвердиться перед Эрнестиной, которая считала остальных несмышленышами. – Вообще-то я еду повидаться со своим «морячком», как ты его называешь. Он получил неделю отпуска, так что все удачно сошлось.
– Вот и отлично! – Эрнестина как будто искренне обрадовалась. – Я примерно так и думала.
Она подняла бокал.
– За вас обоих! – Когда она не насмехалась, низкий хрипловатый голос звучал довольно приятно. – Он ведь не всю жизнь плавает?
– Да нет, он – живописец.
– Учится живописи? О-о!
– Нет, он настоящий художник, рисует портреты.