Элизабет Говард – Застывшее время (страница 6)

Теперь его вдруг поразила схожесть всех этих случаев – в них было нечто… ритуальное. И как это он не заметил, что за последний год ответы Джессики стали машинальными? Волновало ли ее все это? Или, может, Реймонд ей наскучил? Всю жизнь он боялся, что его не любят. Отец считал недостаточно способным, мать обожала лишь Роберта, его старшего брата, погибшего на войне. Но когда Реймонд встретил Джессику, в которую сразу же безумно влюбился, и она ответила взаимностью, ему стало все равно, испытывают ли к нему симпатию остальные. Он был всецело и полностью поглощен любовью сего вожделенного создания. Жениться на Джессике мечтали десятки мужчин, однако она предпочла его. О, как Реймонда переполняли мечты и рвение преуспеть ради нее! Какие планы он строил, чтобы заработать денег и подарить ей жизнь в роскоши и романтичной праздности! Реймонд пошел бы ради Джессики на что угодно… Однако все его задумки почему-то терпели фиаско. Пансион, птицеферма, выращивание грибов, курсы для глупых мальчишек, передержка собак… После каждого провала затеи становились все менее масштабными и все более отчаянными. Реймонд ничего не смыслил в коммерции – попросту не был ей обучен – и, как ему самому пришлось признать, плохо ладил с людьми, – со всеми, за исключением Джессики. Когда у них появились дети, он начал ревновать – ведь они отнимали все ее время. После рождения Анджелы – спустя всего лишь год, как Реймонда комиссовали, – Джессика и думать не могла ни о чем другом. Анджела была сложной малышкой – никогда не спала больше часа или двух подряд, а значит, ни Джессика, ни Реймонд не могли как следует выспаться по ночам. Новорожденную Нору Анджела так возненавидела, что Джессика даже на минутку боялась оставить их наедине. А позволить себе нянечку или постоянную прислугу они, разумеется, не могли.

Когда родился Кристофер, Реймонд обрадовался было появлению наследника, но тот оказался худшим из всех отпрысков. У него вечно все шло наперекосяк: плохое зрение, слабый желудок, в пять лет чуть не умер от мастоидита. Джессика так его разбаловала, что Кристофер превратился в еще бо́льшего рохлю и труса – боялся буквально всего. Что бы Реймонд ни делал, ситуация не менялась. Он вспомнил, как запускал для детей фейерверки, и Кристофер, которому не понравились громкие звуки, поднял рев; как отвел их в зоопарк, где можно было покататься на слоне, а Кристофер отказался лезть ему на спину и закатил жуткую сцену – прямо на людях! Джессика постоянно твердила, что мальчик всего лишь чувствительный. Но Реймонд считал его неженкой, и это пробуждало в нем наихудшие черты. Где-то в глубине души он понимал, что обращался с сыном плохо, и в итоге исполнялся ненависти и к себе, и к нему. Да мальчишка же напрашивался! Эти его трясущиеся руки, неуклюжесть, безмолвие, когда его бранили, доводили Реймонда до непреодолимой ярости, которую он если и мог умерить, то лишь до раздражительности. Когда Реймонда за недостаточный ум критиковал его собственный отец, он всякий раз выходил из себя и делал что-нибудь другое – и, черт возьми, делал отлично. Получал высшие награды по регби и гребле, стал первоклассным стрелком и лучшим ныряльщиком в учебном заведении – папаше было чем гордиться, если бы он только задумался. Однако он и дальше заставлял Реймонда чувствовать себя идиотом потому, что тот не понимал ненужных ему вещей. Чудесным спасением стала армия. Там дела Реймонда шли прекрасно – к началу войны он уже стал капитаном, потом майором, получил ордена, женился на Джессике и провел с ней божественные две недели в увольнении в Корнуолле. А потом случился Ипр, третья битва – где он и потерял ногу. Ему казалось, что наступил конец света – и это, несомненно, был конец его карьеры. Реймонд бесчисленное количество раз сражался с жалостью к самому себе и думал, что победил, но, наверное, в итоге стал жестче к остальным – ко всем этим счастливчикам с двумя ногами, которые ни малейшего понятия не имели, каково приходится ему. Джуди они с Джессикой вообще не планировали. Реймонду пришлось устроиться в школу, чтобы, как учителю, меньше платить за обучение Кристофера. Тетушка Лина время от времени помогала с девочками – правда, никогда не предупреждала о своих намерениях, поэтому Реймонд и Джессика ни в чем не были уверены. Зато сейчас, после смерти тетушки Лины, им досталось некоторое количество денег и хороший дом. К сожалению, случилось это слишком поздно. Дети, которые – как теперь осознал Реймонд – в детстве его боялись, теперь становились просто равнодушными.

Вели они себя по-разному. Анджела смотрела на отца с пренебрежением, ясно давая понять, что он ей наскучил. Кристофер его изо всех сил избегал, а если не мог, то держался нарочито вежливо. Нора и Джуди всегда разговаривали с ним особым услужливым и покладистым тоном – Джуди, как подозревал Реймонд, подражала Норе, а та, в свою очередь, копировала Джессику, которая проявляла подобное непреклонное спокойствие всякий раз, как Реймонд становился раздражительным. Его словно отстраняли от семьи, от их общей жизни.

Он наконец сменил шину и запихнул проколотую в багажник, забитый под завязку, а затем сел в машину к своим молчаливым попутчицам. Мисс Миллимент, улыбнувшись, пробормотала что-то вроде извинений за свою бесполезность, а леди Райдал, которой мысль быть кому-либо полезной в жизни бы не пришла в голову, уничижительно выдала:

– Ей-богу, мисс Миллимент! Не думаю, что в обязанности гувернантки входит знание о том, как сменить колесо машины!

А потом, помолчав, добавила:

– Проколотая шина – ничто в сравнении с тем, с чем нам придется мириться.

Весь остаток пути Реймонд в злобном отчаянии жалел, что он не один, что едет не в дом тетушки Лины в Френшэме, где его на лужайке ждала бы с чашечкой чая Джессика (и больше никто другой), и что вместо этого он вынужден везти старую каргу и гувернантку в загородный дом Казалетов.

К четырем часам все той же субботы Сибил и Вилли пришлось сделать перерыв – у них закончился материал. Сибил пожаловалась, что умирает от желания выпить чая, а Вилли ответила, что с боем прорвется на кухню и приготовит его.

– Знаешь, «с боем» было верным выражением, – заметила она, выйдя спустя несколько минут с подносом на лужайку, где Сибил уже выставила пару лежаков. – Луиза с Норой стряпают ужин для нянечек, а Эмили сидит в своем плетеном кресле и делает вид, что их там нет. Они такие храбрые, я бы вот не выдержала. Я уже говорила Эмили, что ситуация экстренная, но она лишь посмотрела на меня так, словно я все выдумываю.

– Думаешь, она заявит об увольнении?

Вилли пожала плечами:

– Вполне возможно. Она так уже поступала. Но она обожает Эдварда, поэтому не уходит. Хотя Эдварда здесь не будет. Правда, сомневаюсь, что ее прельщает перспектива жить в сельской местности и готовить на целую ораву женщин и детей.

– Эдвард действительно собрался на войну?

– Если сможет. То есть если его возьмут. Хью не возьмут, – добавила Вилли, заметив выражение Сибил. – Наверняка скажут, что он должен заниматься фирмой.

– Он все равно собирается жить в Лондоне, – произнесла Сибил. – А я заявила, что не позволю ему оставаться в том доме в одиночку. Я ведь с ума сойду от беспокойства.

– Но ты же не можешь взять в Лондон Уиллса!

– Знаю. За ним и Роландом присмотрит Эллен, верно? И здесь будешь ты, не так ли? Из-за Роланда? – Сибил и мысли не допускала, что кто-то способен бросить шестимесячного ребенка.

Вилли закурила сигарету.

– Честно говоря, я еще не думала.

Ложь. Она думала – постоянно, на протяжении последних недель, – что если бы только не повесила на себя очередного ребенка, то смогла бы взяться за множество полезных – и интересных – дел. Разумеется, Вилли любила сына, но он был вполне счастлив под присмотром Эллен, которая радовалась необходимости заботиться о младенцах. С Невиллом и Лидией в некоторых случаях ей становилось уже слишком трудно, почти невыносимо.

Провести войну, оставшись на хозяйстве соломенной вдовой, казалось Вилли перспективой одновременно удручающей и бестолковой. Она же работала в Красном Кресте, а значит, могла бы с легкостью стать медсестрой или обучать добровольческие медицинские отряды, управлять санаторием для выздоравливающих или помогать при столовой… Куда лучше, если бы на страже их домашней крепости осталась Сибил – у той нет иных стремлений, кроме как ухаживать за мужем и детьми. Вилли бросила на нее взгляд через чайный столик – Сибил сидела, сложив на коленях недовязанные голубые носочки, и мяла в пальцах белый платок.

– Я не могу, не могу оставить Хью в Лондоне одного, – произнесла она. – Он не любит клубы и вечеринки, как Эдвард, в доме он один не справится. Но стоит мне об этом заговорить, как Хью тут же сердится, будто я считаю его бесполезным.

Она посмотрела Вилли в глаза, а потом отвела взгляд, так как ее собственные – голубые, но уже потускневшие – наполнились слезами.

– Боже, сейчас выставлю себя полной дурой. – Сибил промокнула глаза платочком, высморкалась, а затем отпила чаю. – Это все так жутко! Мы ведь никогда не ссорились. А тут Хью едва ли не обвинил меня в том, что я недостаточно беспокоюсь об Уиллсе!

Сибил так яростно замотала головой, отрицая даже саму эту мысль, что на лицо упало несколько выбившихся из небрежной прически прядей.