Элизабет Говард – Застывшее время (страница 50)
И все-таки она не смогла удержать себя в руках – стресс выплеснулся наружу: страх будущего, боязнь стать бесполезной обузой – она вовсе не хочет быть обузой, повторяла она, и слезы скапливались в складках подбородка. От доброты Виолы (как она добра!) становилось только хуже. Полились путаные объяснения, пространные извинения (которые в спокойном состоянии духа она бы ни в коем случае не одобрила)… Она хочет приносить пользу, она всегда была полезной дорогому папе, а когда он умер, единственным, что могло заполнить эту нишу, оказалось учительство. Она боялась, что вскоре состарится и перестанет приносить пользу, ей не нужна благотворительность!..
…Она просто немножко устала: водитель такси отказался подниматься в квартиру за чемоданами, а хозяйка не захотела помочь. Один из них выскользнул на лестнице, скатился по ступенькам, и все вещи рассыпались по полу, так что пришлось упаковывать заново. Это всего лишь усталость, не нужно принимать ее всерьез. Она скопила немного денег, но не представляет толком, куда податься, чтобы растянуть их подольше. Последнее признание заставило ее покраснеть, ей тут же стало стыдно за то, что она вообще упомянула о таких вещах.
Виола терпеливо выслушала, обняв ее за плечи, подала платок и сказала:
– Дорогая мисс Миллимент, мы вас никогда не бросим, обещаю. Мы вам стольким обязаны!
Святые слова! Ей стало легче от этого признания. В глубине души зашевелилось угасшее было чувство собственного достоинства.
Виола предложила выпить чаю в ближайшем кафе. На это предложение она откликнулась с благодарностью: последний раз она перекусывала пирожком, купленным на Черинг-Кросс – судя по вкусу, в нем запекли дохлую мышь. Они выпили чаю с булочками. Виола задумчиво сказала, что будущее пока весьма неопределенно – разумеется, они не останутся в Суссексе после окончания войны. Тем не менее что бы ни случилось, мисс Миллимент поселится с ними. Это заявление чуть было не нарушило хрупкое равновесие. Виола спохватилась и поспешно завела разговор о том чудесном времени, когда сэр Хьюберт был еще жив, и мисс Миллимент обучала Виолу с Джессикой на Альберт-Плейс. Они всегда знали, что приближается время обеда: в классную комнату приходила горничная менять кружевные занавески – свежие с утра, к полудню они становились серыми от сажи, особенно зимой.
– Ох уж эти туманы! Вы помните, мисс Миллимент? Здесь у нас таких почти не бывает!
И так далее. Все это было очень мило и действовало умиротворяюще. Потом на мисс Миллимент напала икота – ужасно неловко в общественном месте, но Виола лишь засмеялась и заставила ее повторить старую поговорку: «Икота-икота, перейди на енота», которому она сама научила Виолу и ее сестру.
– А меня этому научила тетя Мей, – вспомнила мисс Миллимент. – О боже! Придется все заново!
– Очень приятно поговорить о старых добрых временах, – призналась она, пока они шли к машине.
Внезапно оборвалась ручка ее потрепанной старой сумки, и все содержимое вывалилось на тротуар: карандаши, кожаный кошелек на скрепке, очечник, шпильки и чудовищная расческа. Наклонившись, Вилли подобрала все это, про себя решив купить ей новую сумку, но благоразумно промолчала.
В машине обсуждали ее теперешних учеников, начиная с Лидии: надо признать, девочке не хватает сосредоточенности. Тем не менее за летний семестр она показала весьма заметные улучшения.
– Я стараюсь не нависать над ними на каникулах, чтобы не утомлять лишний раз. Я тут подумала, – добавила она позже. – Вы не против, если я стану учить Лидию после обеда? По утрам она может присоединяться к старшим девочкам на наши чтения вслух, но в остальном, боюсь, ей трудно делать с ними уроки, ведь они далеко впереди по другим предметам.
Вилли сказала, что это хорошая идея.
Наконец добрались до усадьбы. Затащив устрашающе тяжелые чемоданы наверх, Вилли поцеловала мягкую морщинистую щеку – непривычный, но приятный жест.
Поскольку сегодня была пятница, предполагалось, что она ужинает с семьей: в остальные вечера она ужинала рано, с Лидией и Невиллом. Она сама предложила такой распорядок: это освобождало Эллен от необходимости присматривать за ними тогда, когда ей надо было купать Уиллса и Роли.
Втискиваясь в коричневый костюм, самый приличный из всех, она размышляла о том, что уже два года не покупала себе новую одежду: считала нужным накопить как можно больше на черный день. Однако теперь, после утешающего разговора с Виолой, у нее больше не было оправданий. А если введут талоны на одежду, это все еще больше усложнит, думала она, роясь в куче старых чулок в попытке выудить два одинаковых. Придется ехать на автобусе в Гастингс, а потом искать магазин, где продаются вещи больших размеров. И взять-то с собой некого – нельзя же покупать нижнее белье при посторонних! С иголкой у нее никогда не ладилось. Впрочем, бо́льшая часть вещей уже не годилась в починку: на панталонах спущены петли, оба кардигана в дырках… Частенько ей приходилось прикреплять к себе одежду булавками, которые то и дело расстегивались, доставляя самые неприятные ощущения, не говоря уж о риске публичного позора…
– Эленор, ты должна собраться с силами и обновить гардероб, – строго приказала она самой себе.
Одевание заняло много времени, отчасти потому, что она то и дело выглядывала из окна посмотреть, как уходящий свет окрашивает верхушки деревьев в лесу. Сосны окутались призрачной дымкой, а медные дубы подернулись сизым – трудно описать оттенок… «Иссохший» – подходящее слово для поэтов: романтическое и уклончиво-неопределенное, но для живописи не годится. А за лесом, чуть поодаль – крутой склон холма, весной щедро усыпанный примулой, позднее – земляникой и темно-фиолетовым горошком, звездчаткой, лютиками – все цветы, знакомые с юности. Теперь осталась лишь трава да папоротники – естественная кромка леса; над ней грациозно возвышаются деревья. На переднем плане – двор, полный теплых, «домашних» тонов: булыжник, которым так часто мостят площадку перед конюшней (легко мыть, и так красиво блестит – теперь уже, увы, лишь после дождя), и кирпичная дорожка, причудливо вьющаяся через двор и заканчивающаяся у стены огорода, где когда-то была дверь, теперь загороженная. Узкие розовые кирпичики давно поросли мхом и сорняками, но это лишь добавляло очарования. Иногда она часами разглядывала милые сердцу виды: сначала в надежде запомнить хорошенько, чтобы закрывать глаза и воскрешать в памяти, потом – удовольствия ради. Однажды – всего один раз – она достала древнюю коробку акварелей тети Мей и попыталась нарисовать то, что видела, но краски давно высохли, потрескались и не хотели отдавать свой цвет, а единственная кисточка утратила бо́льшую часть щетины и твердо намеревалась избавиться от остатков. Глупо было и пытаться. И все же, несмотря на провал, попытка так ее поглотила, что Полли пришлось звать ее к ужину.
– Если не поторопишься, то опоздаешь! – напомнила она себе.
Осталось надеть чулки – не самая простая задача: надо сесть на кровати, положив ногу на стул, натянуть чулок, а потом приспособить подвязку на нужной высоте. Слишком низко – и на щиколотках тут же появляются складочки, слишком высоко – и будет неприятно давить (к тому же вредно для здоровья). Иногда она спала прямо в чулках, чтобы не мучиться на следующий день. Однако сегодня на ней были серые чулки, не подходящие к коричневому наряду, поэтому пришлось менять. Ванная находилась на первом этаже, так что умылась она уже перед выходом.
Лавируя по двору в предвкушении теплой столовой, полной знакомых людей, и бокала хереса, который ей обычно предлагали перед ужином, она думала о том, как ей повезло: в эпоху леди Райдал ничего подобного ожидать не приходилось. А после ужина ее ждет замечательный вечер с грелкой (в ее комнате было прохладно): надо покопаться в книге Ивлина, подыскать интересные отрывки о деревьях, могущие пригодиться мистеру Казалету. Единственное, чего ей не хватало для полного счастья, – это картинных галерей. С другой стороны, как подумаешь, какой ужас творится в мире – она каждый день читала «Таймс» после всей семьи, – это такая мелочь, что стыдно даже упоминать.
Рейчел сидела на неубранной кровати на Честер-террас и разглядывала фотографию: она с братьями вскоре после начала Первой мировой. Эдвард все еще в военной форме, такой галантный, улыбающийся, обнимает ее за плечи. Хьюго чуть в стороне, рука на перевязи, куртка висит мешком, щурится, как будто солнце бьет в глаза. Руперт в рубашке с открытым воротом, невероятно юный, только что смеялся над чем-то. Снимок сделан на крокетной площадке в Тоттеридже, до того, как все переехали в Лондон. Снимал Бриг: в то время он был неутомимым фотографом и наверняка сделал пять-шесть снимков. Этот, самый удачный, годами украшал ее туалетный столик. Теперь же, как и все остальные вещи, фотография хранится в ящике комода, завернутая в папиросную бумагу, – она достала ее специально для Клэри. В шкафу до сих пор висят вечерние платья и горностаевая накидка, которую Бриг подарил ей на двадцатилетие; пожалуй, нет смысла перевозить их в Суссекс. В комоде пахло камфорой, туалетный столик покрыт пылью.
Она спустилась по ступенькам (ее спальня находилась на шестом этаже), заглянув по дороге в гостиную: мебель по-прежнему в чехлах, маленькие ковры скатаны к стенам, большой застелен дерюгой, ставни надежно закрыты. С потолка свисала люстра, укутанная в полотняный мешок, словно гигантская груша, ждущая созревания. Комната – да и весь дом – была пропитана духом необитаемого жилища. Интересно, вернутся ли они сюда когда-нибудь?