Элизабет Говард – Застывшее время (страница 49)
– Потому что она тебя любит, – откликнулся Руперт. Он сидел на коленях и заворачивал рамки в газету, голос у него звучал устало.
Когда они закончили, он предложил зайти куда-нибудь промочить горло.
Паб еще только открылся, и народу почти не было.
– Джин с вермутом?
Она кивнула.
Это был типичный полутемный паб со стенными панелями красного дерева, матовым стеклом, настоящим камином и стульями, обитыми искусственной кожей. Она присела за столик в углу, чувствуя себя насквозь пропыленной. Настроение было подавленное.
– Я взял нам по двойному, и сигареты удалось купить.
Руперт поставил бокалы на стол.
– Я тут подумал, – сказал он, закуривая. – Может, твоей маме ненадолго пожить у нас? Я уверен, что свободная комната найдется…
Он взглянул на ее лицо и добавил:
– Или ты могла бы поехать на остров Уайт на недельку-другую.
– Она не захочет сюда, а я не смогу остановиться там – ее подруга меня не любит.
– Ты не хочешь ее видеть?
– Дело не в этом.
– И все же ты чувствуешь себя виноватой. Может, пора что-то предпринять?
– Неправда! Мне ее просто жаль.
– От этого ей мало пользы.
– Что ты имеешь в виду?
– До сегодняшнего дня я не понимал, насколько ее жизнь завязана на тебя. Впрочем, это логично, ведь ты – ее единственный ребенок. А ты весь день ворчишь и ощетиниваешься, так что я прекрасно все понял.
Ответом ему было сердитое молчание. Тогда он протянул руку и коснулся ее неотзывчивых пальцев.
– Милая, испытывать чувство вины совершенно естественно, только бесполезно. Я понял это, когда умерла Изобел. Спасает только одно: принять вещи, над которыми ты не властен, и делать то, что можешь.
Зоуи в испуге уставилась на него: он почти никогда не упоминал Изобел.
– Но что ты мог сделать после ее смерти?
– Заботиться о наших детях – для нее и для себя, ты же понимаешь. Вот ты уже начала с Клэри…
– Это все она… – Ее голос дрогнул.
Он легонько пожал ей руку и отпустил.
– А ты подыграла. Пойду-ка принесу нам еще выпить.
Глядя ему вслед, она внезапно испытала прилив любви во всем многообразии оттенков, привычных и новых: нежность, счастье, ощущение, что она его не заслужила, желание сделать для него все, что угодно…
Они вернулись на квартиру Хью, где собирались переночевать, и отправились ужинать втроем («Она ведь не возражает, правда? Бедняге Хью так одиноко!»). Разумеется, сперва ей это не понравилось – что за пренебрежение! – однако вечер прошел очень мило.
– Если вы хотите сходить потанцевать, не обращайте на меня внимания, я поеду спать, – сказал Хью, когда они допили кофе с ликером. Руперт вопросительно взглянул на нее, и Зоуи вдруг осознала, как часто он позволял ей решать. Она покраснела и сказала, что ей все равно. В итоге поехали домой, и… в ту ночь они зачали Джульетту. Она сделала это ради Руперта, даже не подозревая, сколько счастья малышка принесет ей самой. И вот она родилась без отца, а он не знает и, возможно, не узнает никогда…
Сидя у кроватки и перебирая в памяти воспоминания, она впервые трезво осознала его отсутствие, впервые горевала о нем, впервые позволила лихорадке смутной надежды охватить ее слабое сердце, плакала и молча молилась за его жизнь.
– Мисс Миллимент, спорим, вы этого не знали!
– И правда не знала. Мне всегда казалось, что платаны появились в этой стране гораздо позже эпохи Чосера.
Она читала свежую главу книги о деревьях Британии, которую написал Бриг, – Рейчел уехала в Лондон на выходные.
– Большинство считает, что их завезли сюда во время Ост-Индской компании – как видите, это неверно.
– У Джона Ивлина было неплохое описание Ксеркса и платана.
– Правда? Какой молодец! Найдите и прочитайте мне этот кусок, ладно?
Мисс Миллимент послушно поднялась на ноги и прошлепала к книжному шкафу. Поиск оказался большим испытанием, поскольку шкаф стоял в темном углу, да и книги были расставлены не по алфавиту. Рейчел, конечно же, знает, где нужная книга. Приходилось вынимать их по одной, чтобы рассмотреть название.
– Боюсь, мне понадобится время, – пробормотала она извиняющимся тоном, однако Бриг даже не заметил: он самозабвенно разглагольствовал об огромных платанах, которые видел в Моттисфонте и в Кодри-парке, одновременно пытаясь нащупать графин багровыми скрюченными пальцами.
– Мисс Миллимент, найдите мне стакан, будьте добры.
Оставив книжный шкаф, она отправилась на поиски тяжелого граненого стакана. Комната была так забита мебелью, книгами и документами, что пробираться по ней нелегко даже стройному человеку.
– Где-то у Плиния есть отрывок про восемнадцать человек, которые пировали внутри дуплистого дерева. Прочтите мне, пожалуйста – может пригодиться.
Плиния оказалось несложно найти – он лежал на столе, а вот нужный отрывок – другое дело. К счастью, в это время снаружи подъехала машина. Бриг тут же догадался, что приехал Хью, попросил ее найти второй стакан и засуетился, поджидая сына и надеясь заманить его к себе.
– Хью, это ты? Хью! А! Ты-то мне и нужен! Присядь, выпей. Спасибо, мисс Миллимент. Она читала мне вслух: Рейчел поехала в Лондон привести в порядок книги на Честер-террас. Хорошо бы и с погребом разобраться! Помнишь, когда ты приехал в отпуск, а у меня осталось всего три бутылки кларета? Купил двенадцать ящиков на аукционе: он был такой отвратительный, что я постарался от него избавиться – раздавал направо и налево в качестве свадебных подарков. Ну вот, мы подняли наверх оставшиеся три бутылки, и кларет оказался превосходным! Помнишь?
Это был отпуск Эдварда, поправил Хью. Мисс Миллимент поставила второй стакан на стол и удалилась. Вдогонку ей неслось: «А, ну тогда ты не знаешь: я-то думал, что это Мутон-Ротшильд тысяча девятьсот четвертого или тысяча девятьсот пятого – в общем, как ни пробовал, все не мог прийти к единому мнению…»
Мисс Миллимент побрела к себе в квартиру над гаражом, которую все еще называли «Тонбриджевой», хотя его семья жила там два года назад, да и то пару недель. Ее комната, одна из двух верхних, была маленькой, зато выходила окнами на сосновый лес – в дождливую погоду пахло чудесно. Какое-то время она жила в Грушевом коттедже, но теперь все перебрались в Большой дом, и она снова вернулась сюда; и хотя комната была маленькая и пустынная, она ей нравилось. Дорогая Виола – как мило с ее стороны! – приходила на проверку, пощупала одеяла на кровати и сказала, что понадобится еще пара (что правда, то правда – те были тонкие и совсем свалялись). Кроме того, она предложила неслыханную роскошь – прикроватную лампу – и даже раздобыла для нее маленький столик, на котором можно писать письма. Очень трогательная забота, только вот писать ей некому. Правда, пришлось однажды написать своей квартирной хозяйке в Лондон о том, что она отказывается от комнаты, а потом ехать и забирать свои пожитки. Это было ужасно неприятно и утомительно, ей пришлось сжечь все мосты. Возвращаясь в дорогостоящем такси на Черинг-Кросс, она вдруг отчетливо ощутила себя бездомной, и ее охватила паника, так что пришлось сделать себе суровый выговор: «Так, Эленор, жребий брошен, надо перейти Рубикон». Однако вслед за этим тут же возникла другая мысль: не слишком ли она стара для подобных переходов? В поезде она пыталась читать (на прошлое Рождество повезло найти на церковном базаре букинистическое издание второстепенных поэтов восемнадцатого века всего за пенни), однако паника, хоть и утихшая до состояния тревоги, никуда не делась и периодически накрывала ее удушливой волной. Все это из-за хозяйки, уговаривала она себя: та держалась крайне неприязненно, повторяя «хорошо некоторым!». Понятное дело, расстроилась из-за потери долгосрочного жильца. И все же печально: прожить здесь столько лет и заслужить такое отношение! А может, так было всегда, просто она по глупости не замечала? Она так старалась не быть обузой – не факт, что это ей удалось, – никогда не обременяла хозяйку дополнительными просьбами, вроде кофе к завтраку, как миссис Фаст, или стиркой белья, как мистер Маркус…
Ладно, все это позади, твердо повторила она про себя, но что ждет ее в будущем? Настанет день, когда Полли, Клэри и Лидии она больше не понадобится, а Роланд с Уиллсом будут еще слишком малы. С другой стороны, рано или поздно она сама поймет, что преподавание ей уже не по силам. В последнее время ухудшилось зрение: нужны были новые очки, но она боялась, что толку от них уже не будет, и никак не могла заставить себя съездить в Гастингс или Танбридж Уэллс. Болели колени – по утрам, если она долго оставалась в одной позе или проводила на ногах более пяти минут, словом, почти всегда. «Право, Эленор, меня утомляют твои невзгоды. Как там пелось в той песенке? «Упакуй свои несчастья в старенький рюкзак, и шагай по миру смело и с улыбкой на устах!»» Она попыталась улыбнуться, но вместо этого на глаза навернулись слезы. Она аккуратно вытерла их платком, который явно нуждался в стирке, и сосредоточилась на поэзии восемнадцатого века.
Однако прибыв в Баттл и увидев на перроне дорогую Виолу (не придется брать такси или ехать с Тонбриджем), она снова разнервничалась. Усевшись на переднее сиденье, пока Виола с носильщиком утрамбовывали ее чемоданы, она изо всех сил боролась с собой.
– Ну вот, все уложили. – Виола устроилась на водительском сиденье. – Скоро будем дома… Мисс Миллимент!..