Элизабет Говард – В перспективе (страница 72)

– Чуть дальше есть лужок.

Он протянул руку, словно хотел прикоснуться к ней, но передумал.

Это был даже не лужок – просто узкая полоса открытой земли, изрытая древними кротовыми кочками и заросшая очень короткой нежной травкой. Солнце лежало поверх нее тонкой золотистой пленкой, опираясь на кромку леса, где ежевичные кусты подмигивали черными и красными ягодами.

– Остерегайся кроличьих нор, – предупредила она и вспомнила, что в прошлый раз произнесла эти же слова несколько часов назад.

– А вот и оно, это место, – сказал он.

– Чтобы я дала свое обещание?

– Твое обещание?

– Ты просил меня пообещать что-то – прямо перед тем, как появились люди.

Они остановились.

– Да-да, так и было. – Он спешился и остановился рядом с ней. – Прыгай со всей силы. Хочу принять на себя весь твой вес.

Но она соскочила в его объятия легко и со смехом.

– Это я пообещала еще утром.

– Что «это»?

– Ничего-то ты не помнишь! Не менять свой вес ни в ту, ни в другую сторону.

– Это ты пообещала вчера.

Убедившись, что он ничего не забыл, она потянулась к нему с поцелуем, но он сказал:

– Сначала привяжем лошадей в сторонке. Дай-ка мне свою.

Она сидела, молча обнимая колени, пока он привязывал лошадей у кромки леса за ее спиной, и неторопливо думала: как же я счастлива. Что бы ни случилось, я никогда-никогда не буду счастливее, чем сейчас. Но даже эта мысль, похоже, только подсолила ее удовлетворенность, усилила предельность счастья, и она бросилась на землю, вдруг захотев ощутить прикосновение к лицу дерна, похожего на короткий зеленый мех, воображая себе целый мир и прикасаясь к этой отдельно взятой точке поверхности планеты, чтобы поделиться и обменяться с ней своей жизнью.

Вернувшись к ней и увидев, что она уткнулась лицом в землю, он подумал, что она плачет, вспомнил, как близко был рядом, когда это случилось в прошлый раз, упал рядом с ней и приготовился к чувственным утешениям.

– Что такое, любимая?

Она со всей серьезностью ответила:

– Я так прекрасно счастлива.

Он заключил ее в объятия, потом вздохнул, и она, в свою очередь, спросила:

– Что такое?

– Я так прекрасно несчастлив. В том и разница.

– Но почему, милый, – почему?

Он отвел в сторону воротник ее лимонной рубашки, чтобы поцеловать ее в шею.

– Сейчас я не хочу рассказывать об этом. – Его ладонь скользнула ей на затылок. – Я должен поцеловать тебя. Ты должна поцеловать меня. Сейчас же.

Его дыхание овеяло ее лицо как дым, глаза были ближе, еще ближе – серые, с черными омутами зрачков, и наконец все почернело… Она целовала его страстно, ведь он сказал, что несчастлив, а еще потому, что любила его и он ее целовал, и наконец все доводы иссякли. Ее голова лежала, опираясь на его жесткую ладонь, другой рукой он поглаживал ее тело – быстрыми, нервными движениями собственника, пока не охватил грудь, и она издала слабый вскрик изумления и восторга, когда ее сердце запрыгало у него под рукой, а рот вдруг наполнился неистовой сладостью. На самом пике, у края бурного потока он остановился и резко выпалил:

– Теперь ты понимаешь, почему я «прекрасно» несчастлив. Я хочу тебя, хочу тебя всю – хочу, хочу, хочу! Теперь ты начинаешь понимать, что это значит, да? Подожди пару минут.

Ответить не было никаких шансов; она услышала короткий треск ее рвущейся рубашки, но звук исходил издалека, еще казалось, будто они несутся галопом, их тела мчатся наперегонки, и единственное, что остается близким, – его рот и требовательные руки.

Когда наконец он отпустил ее, она не сознавала ничего, кроме того, что потеряла его, что гонка не кончилась, а остановилась, и кроме чувства невыносимой муки, от которой ее охватило почти бешенство, едва он ее отверг. Оскорбленная и задыхающаяся, она увидела, как он смотрит на нее сверху вниз – смотрит испытующе, а потом сверкает короткой, жесткой, торжествующей улыбкой от увиденного: ее глаза потемнели и полны слез желания, на губах сохранился оставленный им отпечаток. Она ощутила, как его пальцы сжались на ее обнаженном плече, он склонился к ней и прошептал:

– Теперь-то ты понимаешь, да? И теперь хочешь меня, верно?

И она повторила: «Я хочу тебя», как эхо его шепота.

Он изменился в лице, а она все еще шепотом спросила:

– Ты поговоришь с ними сегодня же?

– С кем?

– С моими родителями. – Ее глаза блеснули от сдержанного и упоительного волнения. – Как только мы приедем домой.

Он нахмурился от искренних стараний понять, что она имеет в виду, и увидев, как ее лицо омрачилось, вдруг проникся к ней нежностью:

– О, милая, не надо грустить! Ничтожные мелочи расстраивают тебя… – Но она перебила:

– Я не считаю наш брак «ничтожной мелочью»!

– Наш – что?

– Ты же сказал сегодня утром, что сначала тебе предстоит поговорить с моими родителями.

– А-а! Да, сказал, но речь шла о школе верховой езды. Я ни словом не упоминал о браке!

Какое-то чутье побудило ее подняться.

– А я думала, ты имел в виду… так ты не хочешь, чтобы мы поженились?

Он рывком повернулся к ней, затем отвел глаза.

– Даже если бы я и хотел – что толку. Я уже женат.

Молчание воцарилось такое, будто он вдруг бросил что-то в глубокий колодец, и теперь оба напряженно ждали, когда услышат плеск со дна, а когда ожидание слишком затянулось, оба пошевелились одновременно.

– Ты… женат… на другой.

Она провела ладонью по лбу, словно смахивая что-то.

– Да.

– В Ирландии. – Ей вспомнились его слова о том, что ему надо домой, и остров, созданный ее воображением.

– Да, – повторил он и посмотрел на нее. Она сильно побледнела, но казалась совершенно спокойной. Снова воцарилась тишина, пока она не сводила глаз с его рук, наблюдала, как он нервно сдирает заусенцы.

– Понимаешь, я ее не люблю, – наконец сказал он. – Мы поженились, когда я был еще слишком молод, чтобы знать, чего хочу, но она, само собой, католичка, поэтому даже слышать не желает о разводе. Я очень несчастлив с ней.

– Но иногда приезжаешь проведать ее?

– Ее – и детей.

– И много их, детей?

– Двое, и младенец.

– Младенец, – повторила она, потом спросила: – Как ее зовут?

– Эллен. Но, Тони, я же тебя люблю! Ты должна верить. Должна понимать, что я люблю тебя.

Она снова провела ладонью по лбу и сказала почти доверчиво:

– Ты наверняка считаешь меня ужасной дурой, но я до сих пор не понимаю, почему ты мне не сказал.

Он задумался на минуту.

– Конечно, в конце концов я бы сказал. А не сказал сразу, как раз потому, что люблю тебя, неужели ты не видишь?