Элизабет Говард – В перспективе (страница 69)
Рассказ продолжался до конца ужина.
– О, я бы
Бобби принялся уверять, что даже не пытался…
– Ничего страшного, дорогой: нельзя иметь все сразу…
Карран наклонился над столом, придвинувшись к Антонии, и спросил ее о лошадях.
– Вчера она водила их подковать специально для вас, Джеффри. И теперь буквально умирает от нетерпения, так ей хочется с вами на верховую прогулку – верно, дорогая?
Карран живо отозвался:
– И я умираю от желания прокатиться. Куда поедем?
Она заглянула в его глаза – ободряющие, оберегающие ее – и, преисполненная вновь обретенной уверенностью, начала было: «Я думала, вам понравится Бодиам…» – но мать весело перебила:
– Тони, радость моя, ты же прекрасно знаешь, что тебе нет ровным счетом никакого дела до Бодиама. Это всего лишь предлог для долгой поездки. В любом случае не завтра. Завтра мы устраиваем настоящий турнир – мы с Бобби уже все распланировали, пока ехали сюда.
– Замок Бодиам, – мягко обратился ее отец к Каррану, – представляет значительный интерес сразу по нескольким причинам…
(Повезло. Не так трудно, как мне казалось, но надолго меня не хватит.) Однако остаток вечера прошел гораздо легче. Все были в хорошем настроении – особенно Араминта, считающая, что ее званый вечер удался. Когда Ноэл Бруэр предложил «двадцать одно» – «он просто обожает азартные игры – в любых видах», как заверила всех Элисон, – все охотно согласились. Пока остальные готовили напитки, Антония и Карран вместе считали фишки, и состоялся ее первый разговор с ним, который могли услышать все, но никто, кроме них, его не понял. Она так светилась от любви, так искрилась и лучилась ею, что каждое ее движение, пока она разбирала и считала разноцветные фишки, было точным и осознанным, ее голос – старательно сдержанным, и лишь время от времени, когда его пальцы задевали ее руку, касались ее, или он добивался ее взгляда настойчивым вопросом, воспоминания о нем в тесной комнате воспламенялись в ней – он раскрывает объятия, он кладет ладонь на ее неистово бьющееся сердце, – и она радостно вспыхивала.
Ноэл Бруэр уверенно шел к выигрышу. Карран прогорал первым – впрочем, Уилфрид вышел из игры еще раньше, оставив ему свои фишки, – и делал это с небрежной беспечностью. Проигрывающим он был настолько достойным, что всем хотелось, чтобы он подольше проигрывал: в игре его отчаянное невезение быстро очутилось в центре внимания.
– Одолжить вам? – Она спросила об этом, не подумав, и ощутила, как кровь бросилась в лицо.
– А вам ничего другого и не остается. У меня есть небольшой шанс отыграться: главное для меня сегодня – быстрота.
Антония начала отсчитывать свои фишки, но ее мать воскликнула:
– О, Тони, какая ты прижимистая! Ну что за счеты между друзьями? – И она придвинула половину своей кучки Джеффри.
Вид у Антонии стал пристыженный.
– Я хотела отдать ему ровно половину.
– Нет никакой разницы, дорогая. Мой несносный муж все равно все выиграет. Это кошмар! Он играет как какой-нибудь невероятный профессионал! – Это замечание, судя по тому, как он его отрицал, похоже, польстило Ноэлу Бруэру.
– Дайте мне одну на удачу, – попросил Карран, и Антония вложила ему в руку белую фишку.
Но он проиграл и вышел из игры с ничуть не испорченным настроением. При этом игра каким-то образом утратила всякую движущую силу, так что после долгих и бурных подсчетов Ноэлу выплатили выигрыш. Минут пять-десять только и разговоров было о том, что пора в постель, и на этом вечер закончился.
Выдалась тихая, спокойная ночь, на небо высыпали звезды. Антония думала, что никогда не заснет, но едва у нее промелькнула эта мысль, как ее сразил сон.
В субботу было ясно. Антония провела день в исступленном отчаянии. Хорошая погода означала теннис – почти весь день, и Джеффри отыграл причитающуюся ему долю партий турнира. Она утешалась мыслью о возможной верховой прогулке перед ужином, но за вторым завтраком выяснилось, что Араминта убедила его позвонить Леггаттам в Робертсбридж (она твердо вознамерилась познакомиться с неотразимым Эдмундом Леггаттом), и те сразу же передали всей компании приглашение в гости либо до ужина, либо после.
– Ой, после… умоляю, Джеффри, милый… кто знает, когда мы закончим теннис?
И Карран вернулся к телефону.
– Они хотят, чтобы мы переоделись и потанцевали, – объявил он вернувшись. Араминта слегка взвизгнула от восторга.
– Ура-ура!
Значит, придется гладить длинное платье, а я его терпеть не могу, оно для меня слишком девчоночье, горестно думала Антония. В теннис она играть отказалась, общая реакция на предстоящий вечер причиняла ей страдания.
Ближе к чаю она унесла свое чудовищное платье из голубого органди в кладовую, чтобы погладить. Узкое зарешеченное окошко выходило на подъездную дорожку. Вдруг она заметила, что в комнате потемнело, подняла голову и увидела, что он стоит снаружи, держится за прутья решетки обеими руками и улыбается ей.
– Сегодня вечером ты будешь в этом прелестном платье?
– Никакое оно не прелестное, я его ненавижу, но другого у меня нет. – При виде Джеффри ее лицо осветилось и тут же снова помрачнело.
– В чем дело, милая Тони? Брось утюг, иди сюда и расскажи мне.
Она помедлила, глядя на него, потом поставила утюг. Он просунул руку между прутьями и схватил ее за пальцы.
– Скрытность выглядит как пренебрежение – в этом дело?
– Просто… о, насколько же у тебя это получается
– Я-то
– А я сразу уснула, – призналась она, только что обнаружив это.
Он отпустил ее руку.
– Вот видишь! У меня есть столько же причин чувствовать себя неуютно, сколько и у тебя, а я держусь. Твоя искренность восхитительна – вот в чем дело. Дай мне снова руку – нет, дай мне свое личико: твои глаза слишком широко расставлены для этих прутьев, но я исхитрюсь поцеловать тебя.
Прутья прижались, твердые и холодные, сбоку к ее щекам. По комнате, тяжело гудя, кружила синяя муха.
– Она мучает тебя, эта тюрьма, – шептал он. – Я непременно вызволю тебя отсюда.
Она погладила его пальцами по волосам.
– Хотел бы я забрать тебя с собой сейчас же. Увезти тебя прочь! И увезу. – Он издал краткий победный смешок.
– Куда?
– В замок Бодиам – завтра же. – Потом он увидел ее глаза и спросил: – Или еще дальше?
– Хоть куда, – просто ответила она.
– Только не смотри на меня вот так, когда сегодня вечером мы будем танцевать, – этого я не вынесу, – наконец сказал он. – Черт бы побрал эти штуковины. – Он потряс решетку, разделяющую их.
Она с удовольствием рассмеялась, услышав от него это слово.
– А на других? Смотреть мне на них так же?
– Ну уж
Она на миг зажмурилась и повторила: «Я вся твоя» – так тихо, что он едва расслышал ее. Казалось, это самый торжественный момент ее жизни.
А потом его позвали, и он ушел. Она слышала, как он кричит в ответ какую-то жизнерадостную и несущественную ложь, и думала, что ей никогда не сравниться с его отважным присутствием духа.
Остаток дня, который закончился вечером у Леггаттов, вихрем вращался вокруг нее, скользил мимо, как длинный сон. Впоследствии ей вспоминалась только путаница – марево времени и людей, без ощущения времени или меры. Могла пройти и минута, и целая жизнь, но не казалась ни ее минутой, ни ее жизнью, как будто ее, заворожив, отделили от них.
Ей помнилось, что в какой-то момент она медленно спускалась по красивой лестнице – ступени были каменными и такими низенькими, что она, казалось, почти не спускается, – к целой толпе: только увидев его стоящим у окна, она поняла, что искала свою любовь, но, когда наконец пробралась к окну, он уже ушел…
Помнилась широкая травяная дорожка между бордюрами сладко пахнущих трав, запах вербены, растертой в пальцах, а дальше – лучезарное сияние бледных роз. В тот момент кто-то был с ней рядом, но в темноте ей казалось, что она почти одна…
Кто-то играл на фортепиано, и она, танцуя с ним, не знала, беседовали ли они и взглянули друг на друга хотя бы раз…
Ломтик лимона, плавающий в ее бокале с вином – цедра унизана серебром, ломтик увеличен стеклом бокала, который ей подал он…
Возникла мысль, что она невидима, что не издает ни звука – что ее чувства потеряны для него: она некий призрак, густая тень того, чем некогда была, и лишь он мог бы увидеть или коснуться ее, а без него ее не существует.
Часы пробили один раз – обособленная веха времени. «Поздно, – услышала она возгласы остальных, и потом: – А вот и шаль Тони… Где Тони?» Он взял шаль и укутал ее. Голос матери: «Какой у тебя усталый вид, лапочка моя». Теперь, когда на нее накинули шаль, ее увидели, и она вдруг страшно устала. Белый туман на лужайке, протестующий свет фар. Он усадил ее на заднее сиденье и сел рядом.
«Домой», – сказали остальные. Она уткнулась в него лицом и уснула, вцепившись пальцами в его рукав…
– Я забрал тебя из машины и отнес наверх, в твою постель. Когда я уложил тебя, ты открыла глаза, села и заявила: «Не оставляй меня, иначе я снова исчезну». Я пообещал вернуться, но тут вошла твоя мать, и я удалился.