Элизабет Говард – В перспективе (страница 21)

Вслух он сказал:

– Надолго вы домой, сэр? Приличный вам дали отпуск?

– Дорогой мой Кортин, я ведь не морской офицер – отпусков не получаю, как на конкретный, так и на неопределенный срок.

Миссис Флеминг резко вмешалась:

– Как насчет кофе? Сварить?

– Ты не доела стейк.

– Он превосходен, Конрад, но я больше не могу съесть ни крошки.

Ричард заметил:

– Еду, которую сам готовишь, есть никогда не хочется.

– Так ведь она его не готовила. Это я. Надеюсь, вы ошеломлены?

Ричард ответил, что, безусловно, ошеломлен, и тогда мистер Флеминг мягко добавил:

– Знаете, вряд ли я доверил бы ей стейк.

– Ну, доверяешь ты мне или нет, а кофе я сварю.

– Может, исландского сыра? – Он достал его неизвестно откуда. Она покачала головой и отошла, чтобы зажечь газ под чайником.

Ричард думал: хорошо, ей тоже хочется кофе. Лучше бы я вообще не спускался к ним – нет, это эгоизм – надо было ей разрешить мне поехать на вокзал вместе с ней, она же была вымотана еще до этой поездки, и ужин явно продвигался со скрипом. О чем бы заговорить? О чем-нибудь приятном и не вызывающем возражений, хотя если ему приспичит, он возразит против чего угодно, но лучше уж пусть спорит со мной, тогда она спокойно сможет выпить кофе. Забавно, как начинаешь многое понимать, когда живешь под одной крышей с женщиной. Год назад до меня вообще не дошло бы, что происходит. Он сказал:

– Вы побывали в Рейкьявике, сэр?

Но Флеминг точно в тот же момент вдруг выпалил, обращаясь к нему:

– Вы, должно быть, на редкость опрятны!

– Да?.. – Ричард мгновенно и неизвестно почему перешел в защиту. (К чему, черт возьми, он прицепится на этот раз?)

– Не припомню, чтобы замечал в доме хоть какие-нибудь следы вашего пребывания. Это результат учебы в Дартмуте? Привычка, которую вам прививали с тринадцати лет – все в полном порядке и выше, и ниже ватерлинии соответственно обстоятельствам?

Миссис Флеминг сказала:

– Необязательно учиться в Дартмуте, чтобы быть опрятным. У вас усталый вид, Ричард. Хотите дождаться кофе или лучше пойдете спать?

– Кофе был бы очень кстати.

Черт, теперь даже болеутоляющее не принять вместе с кофе, хотя она всегда угадывает, когда начинается боль. Головные боли напоминали ему, как дети делают рыбий скелетик из листьев каштана: стоило шевельнуться, как еще одну полоску листа отрывали, начиная из-за ушей и до боковых сторон лба. Эта сбивчивая рвущая боль была настолько резкой, что, если ему вообще удавалось думать, в такие минуты всегда возникало ощущение непривычной ясности мысли. Но, возможно, просто потому, что она научила меня делать различия. Всякий раз при головных болях такого рода (случались боли еще двух разновидностей – одна была не такой сильной, другая – бесконечно сильнее) он воображал, как остается на флоте и достигает самых высот исключительно благодаря своей откровенности с людьми.

Миссис Флеминг с наигранной легкостью с воскликнула:

– Ох уж этот кофейник! Когда следишь за ним, он никак не желает закипать.

Ричард думал: да, вот и он следит за мной, но я тоже не стану закипать – это его озадачит. Он предпринял еще попытку, на этот раз выбрав ожидаемую степень остойчивости в водах Северной Атлантики старого эсминца, оснащенного новыми орудиями, – предмет, в котором, как он полагал, Флеминг разбирается неплохо. Он проявил рвение, он неподдельно заинтересовался, он был даже сносно осведомлен – когда он сам служил на судах такого класса, не возникало никаких сомнений, что им недостает вооружения, с другой стороны, один его знакомый недавно побывал на старом судне, угол бортовой качки которого достигал девяноста градусов при сильном волнении, и он не слышал, какие результаты дали последние запросы на предмет эффективности существующих испытаний на остойчивость, но, возможно, мистер Флеминг?.. Но этим он ничего не добился. Флеминг отметил, что нельзя до бесконечности оснащать новыми орудиями старые эсминцы. И тут выяснилось, что кофе готов. Какое облегчение, подумал Ричард, затем понял, что нет, никакое это не облегчение, потому что все они вновь расселись за столом.

Она сказала:

– Хорошо бы у нас был бренди.

– А у нас нет?

– Мы же переехали оттуда, где он был. Вспомни.

– И поступили очень глупо. Что ты сотворила с этим кофе?

Она изобразила жест изнеможения, но ее волосы по-прежнему лежали идеально.

– То же, что обычно. Тебе очень не понравилось?

Он залпом выпил свой кофе.

– Очень. Он был омерзителен.

Она попробовала свой.

– Такой горячий, что вкуса я не чувствую.

– Ну так пей быстрее, пока не почувствовала.

Ричард отпил немного и обжег язык.

– По-моему, отличный кофе, – сказал он.

Острая боль от ожога стала облегчением, отвлекла от другой, рвущей голову на неровные ленты. Вечер почти закончился, думал он, а я, несмотря на все попытки, так ничего и не достиг.

Вечер закончился. На лестнице Флеминг остановился, взглянул на остальных сверху вниз и спросил:

– Ричард знает, где ему спать?

– Знает, конечно.

– Я на верхнем этаже.

– Сразу спускайтесь, если вдруг налет.

Она произнесла это так, что он понял: ей известно, что у него болит голова, и ощущение уюта и защищенности, которое ее осведомленность и заботы всегда рождали в нем, остановило его, пока остальные продолжали подниматься.

Они дождались его на лестничной площадке возле своей спальни.

Он пожелал им спокойной ночи и один взошел по ступенькам последнего лестничного марша в мансарду, где спали дети. Нет ничего такого, чего я не сделал бы для нее, думал он, желая сделать что угодно. У него и в мыслях не было, что сделать он не смог бы ничего.

Миссис Флеминг опустилась на банкетку перед своим туалетным столиком. От усталости и мрачных предчувствий она растеряла все слова. Злиться ни на Ричарда, ни на Конрада не имело смысла: оба воспринимали друг друга строго на своих условиях, в связи с собой и с ней. Она уже привыкла начинать и заканчивать день в одиночестве, и понимание, что на остаток вечера, пока сон не принесет избавление одному из них или обоим (а сон, как ей было прекрасно известно, – непростое достижение в подобных условиях), она попала в ловушку, усиливало ее нервное возбуждение. Она решила продержаться, действуя по-своему, с добродушной бравадой; наученная долгим опытом, она знала, что сделать вид, будто ничего не было, не получится, и предпочитала не оттягивать неизбежное до того момента, когда они продолжат путь в вечность после того, как погаснет свет. Но он опередил ее.

– Как же неприятна мне эта молодежь. Их самодовольная уверенность в том, что их инфантильной зависимости будут потакать. Их полное отсутствие самодостаточности. Их решимость оправдать катастрофические последствия их легкомысленного любопытства. Их жажда повального одобрения, их непоследовательность, их бессмысленные требования – они разбирают на детали одни часы за другими и ждут, когда кто-нибудь их починит или заменит, их неспособность извлекать пользу из чужого опыта и отказ приобретать собственный опыт хоть в чем-нибудь. Их презрение к сдержанности, их непрестанные поиски того, перед кем можно похвалиться и отделаться от него, их дерзкая и непоколебимая уверенность, что всякий раз, когда они обжигаются, первый в истории, их абсурдная вера в то, что каждый из них Адам, первый новый представитель их вида, великолепный своей уникальностью, тогда как на самом деле он всего лишь еще один жалкий винтик, такой же, как все сошедшие со станка. Их вера в свою незаменимость, их ничтожная мудрость и колоссальная нетерпеливость… – Он умолк.

– И? – подала голос она. – Продолжай.

– Ни к чему: я уже разделся. Не нравится мне этот юнец.

– И мне теперь ни к чему напоминать, что он всего лишь молод.

– Совершенно. Ни к чему тебе вообще что-нибудь говорить. Что, – или мне следовало сказать «кто» – в тебя вселился, если ты все так неудачно спланировала?

– Ничего я не планировала, – сказала она.

Он схватил флакон своего лосьона для волос и яростно встряхнул его.

– Я не стану проводить вечера с тобой в атмосфере детской спальни по Фрейду. Как и играть в этой инфантильной итальянской опере-буфф. Не хватает только подагры и чуть больше денег у меня, да еще нескольких дверей на кухне, и сходство будет полным.

Она расколола волосы и теперь, укладывая серьги в их потертое бархатное ложе, думала об утомительной необходимости раздевания. В таких условиях раздеваться ей было ненавистно; казалось, она становится все более уязвимой и в буквальном смысле тонкокожей, в то время как он всегда умудрялся следовать даже самым обыденным ритуалам, справляться с нелепыми мелкими делами вроде втирания лосьона в волосы и при этом владеть любой ситуацией, какую бы он в этот момент ни создавал.

– Тебе следовало быть более разборчивой в своей потребности в лести. Или, если это выше твоих сил, избирательнее распределять время.

Она услышала собственный ответ:

– Я думала, Ричард ушел на весь вечер. И вообще, какое это имеет значение!

– Девяносто процентов своего времени ты проводишь с детьми, инвалидами, болванами и животными. Что станет с твоим мышлением!

– Мне казалось, большинство мужчин одобряют подобную компанию для женщин!