Элизабет Говард – В перспективе (страница 19)

За пределами буфета холод пробирал до костей, и ее вдруг стала страшить встреча с мужем; отсутствие ждущего такси; натянутый и ущербный разговор в ожидании его; возвращение в запустелый полузапертый дом. Теперь она уже почти жалела, что отклонила предложение Ричарда сопровождать ее, хотя причины этого отказа до сих пор казались ей вескими. Ее мужа раздражали выздоравливающие раненые en bloc[10], и он, словно образец женской логики, пропускал мимо ушей ее довод, что альтернатива им – новые миссис Фосетт.

Она отошла взглянуть на табло и обнаружила, что с него начисто исчез поезд, который она ждала. Дряхлый тип, судя по виду, страдающий несварением, работой которого было менять сведения на табло, на все ее расспросы отвечал сардонической ухмылкой, чем лишь приводил ее в бешенство, ведь было очевидно, что он слышит, о чем она спрашивает, и знает ответ. Наконец столь же дряхлый тучный носильщик сжалился над ней и сообщил, что искомый поезд прибыл несколько минут назад. «Платформа 18, вы должны еще застать его там» – подразумевалось, что ей очень повезет, если в самом деле застанет. Она бросилась к поезду, унося на себе злобный взгляд старикашки, обслуживающего табло.

Когда она подоспела, муж уже был у выхода с платформы. Он отдал свой билет и застыл неподвижно, одетый в черное пальто с бархатным воротником, в котором всегда выглядел так, словно оно ему велико, крепко вцепившийся в чемоданчик – как ей было известно, невероятно тяжелый. Похоже, он не видел, как она приблизилась, и, когда она окликнула его по имени, вскинулся и заморгал.

– А-а, – сказал он.

Едва начав объяснять про табло, она поняла, что эти объяснения ни к чему, что они выглядят глупо и бессмысленно. И она оборвала себя, сказав, что это неважно, вдруг осознав, что ей предстоит еще сказать ему, что она не на машине.

Они все еще стояли там, где встретились, а тем временем остатки толпы с поезда просачивались через выход с платформы и растворялись в темноте. Она сказала:

– Извини, привести машину я не смогла. Придется нам постараться поймать такси.

– Нет, если придется слишком стараться. Я вызову машину.

Она в удивлении обернулась к нему и увидела, что он ищет в карманах мелочь. Достал пачку пятифунтовых банкнот, и она поняла, что загадочным образом у него, как всегда, нет других денег.

– У меня есть, – сказала она, молясь, чтобы мелочь и вправду нашлась – слишком многое в их жизни удалось бы сгладить обнаружившимся у нее двухпенсовиком.

Он взял ее за руку и повел к телефонным будкам.

Два пенса у нее и вправду были, и он забрал их и вошел в будку, оставив чемодан при ней.

– Через десять минут, – объявил он, когда вышел. – Что с едой?

– Дома есть ужин.

– А какое-нибудь мясо?

– Бекон. И яйца.

– Мне нужно мясо, – высказался он. – Прихватим по дороге.

Вместе с ним она покинула вокзал, ощущая необъяснимую подавленность. Чувство страха, которое мучило ее перед встречей с мужем, не исчезло, а наоборот, усилилось. Уже три раза она проявила себя непредусмотрительной и нехозяйственной, хотя, казалось бы, в ее возрасте могла бы этого избежать.

Наконец приехала машина, про которую он сказал, что это за ними, и оказался прав. Он усадил ее, сказал что-то водителю, и тот накрыл ей колени пледом, который казался замызганным даже в темноте. Машина тронулась.

– Где же ты собираешься достать мясо? – спросила она, но получила от него резкий тычок через плед, и его укоризненные бледно-голубые глаза заблестели притворно-заговорщицки.

– Рассказывай, как у тебя дела, – заговорил он минуту спустя.

– Все в точности так, как прежде, и, пожалуй, это даже хорошо. А у тебя?

– Все в точности иначе.

– Другая работа?

– Возможно. На твоей жизни это никак не отразится, – добавил он. Этим он и не собирался утешать ее, и она чуть недовольно возразила:

– А на твоей? На твоей-то наверняка отразится.

Она почувствовала, как в темноте у него на лице внезапно возникла усмешка, потом пропала. И он сказал:

– О да, на моей жизни это может отразиться радикально.

Она сразу поняла, что он думает о смерти, и несовместимость ее нынешнего длящегося существования и его возможной загадочной смерти разбередила ее разум страстным несогласием, не давая продолжать разговор в таком духе. Думая об обширном кладбище личных отношений, она вдруг пожелала, чтобы закончился день и сон скрыл ее одиночество. Она взглянула на мужа. Он втянул голову в плечи, прячась в воротник пальто, и было слишком темно, чтобы разглядеть его лицо. Ей пришлось встряхнуться, чтобы и впредь оставаться как раз такой неподходящей компанией, как надо.

– Дейрдре все еще убеждена, что на самом деле ты шпион.

Он молчал.

– Это она Бакена начиталась.

– Я рад, что она умеет читать, – вежливо ответил он.

– Ох, Конрад, ну ты и насмешил! Конечно, читать она умеет. Ей десять.

Машина остановилась – кажется, в Сохо, но наверняка она не знала. Пока они стояли, она пришла к убеждению, что это не Сохо. Он вышел из машины и принялся стучать и звонить в узкую дверь. После длительного ожидания его впустили, дверь захлопнулась. Ее охватил нелепый испуг, что придется поддерживать разговор с шофером. Но тот сидел неподвижный и молчаливый и явно ни на что не рассчитывал. Было очень холодно. Она вспомнила, что ничего не ела с тех пор, как перехватила сэндвич у Национальной галереи, после того как днем побывала на концерте с Ричардом. А когда мы вернемся, думала она, в кухне будет лютый холод, и я так проголодаюсь, что не захочу даже мяса – но мясо ему, конечно, ни за что не раздобыть.

Узкая дверь открылась, он вышел, на мгновение она увидела за ним фигуру женщины с большим беременным животом, в рабочем халате; она смеялась или судорожно кашляла – непонятно, что с ней происходило, а потом дверь захлопнулась, и он сел рядом.

– Теперь домой, – объявил он и положил сверток на пол машины.

– Стараюсь соответствовать литературным вкусам дочери, – добавил он минуту погодя, и она поняла, что он предпринимает попытку возобновить разговор. Потом он толкнул ее и написал что-то на окне мизинцем: «Стэк». Между ними всегда существовал тайный уговор неправильно писать отдельные простые слова (с чего это началось, она не помнила), но он об этом уговоре уже давно не вспоминал. Она написала: «Хорошо: люблю Стайк» (к этому слову всегда напрашивалась заглавная буква). Он посмотрел, как она пишет, прочел написанное с предельной серьезностью и молниеносно ответил: «Стак тебе на пользу». И место на окне закончилось.

После этого до самого Кэмпден-Хилла молчание было менее напряженным.

На кухне стоял промозглый холод. Огонь погас. Большинство шкафов и полок пустовало, от этого комната с низким потолком и каменной плиткой на полу казалась еще неуютнее. Деревянные ставни на окнах не задерживали сырые сквозняки, резкий свет потолочных ламп в белых фарфоровых абажурах не оживлял помещение, лишь безжалостно демонстрировал его нежилой неуют. На стене висел календарь за 1939 год с оторванными до сентября днями – эта нарочитая деталь выглядела кинематографической.

Она принялась готовить им мясо. Ни опыта, ни кулинарного таланта у нее не имелось; ее мужу было совсем не все равно, что он ест, а сейчас она страшно устала. Этим утром она привезла из деревни овощи и приготовила их днем. Она развернула стейк. Он был огромный, а у нее не оказалось лука, и его отсутствие вдруг приобрело первостепенную важность. Если не предупредить мужа, что лука нет, ужин будет испорчен. Она направилась к подножию лестницы, ведущей из цокольного этажа и прислушалась. Возвращаясь в один из своих домов, он сразу же принимался рыскать в них повсюду – не раскладывал багаж, не уходил к себе в кабинет, не читал письма, просто занимал весь дом, а потом возобновлял свою жизнь в нем точно с того же места, на котором оставил его. Боже, она не предупредила, что Ричард приедет переночевать. Сейчас его не было в доме, но его вещи где-то здесь; Конрад наткнется на них, и тогда она пожалеет, что не сказала ему сразу. Таким было состояние ее души, работающей на низшей передаче тревоги, когда к ней вернулся муж.

– Ох, Конрад, лука нет и огонь погас. Мне очень жаль.

Он всмотрелся в нее.

– У тебя чудовищное переутомление. Иди переоденься.

– Но не могу же я и переодеваться, и готовить ужин!

– Если ты решила предложить мне альтернативу, мне было бы бесконечно предпочтительнее видеть тебя переодетой. Так и будешь стоять без дела – станет гораздо хуже. Где еда? А! – Он схватил большой нож. – Ты одна на нижнем этаже, тебе угрожает смертельно опасным оружием сравнительно незнакомый человек. Разве у тебя есть выбор?

– Никакого, – с благодарностью отозвалась она и удалилась.

Поднимаясь по лестнице, она услышала, как он бросил нож.

У себя в комнате она обнаружила свой длинный вельветовый халат, разложенный на постели, и включенный электрический камин. Она знала, что, хоть он прежде никогда этого не делал, он приготовит ужин и разожжет камин на кухне, и не для того, чтобы она чувствовала себя всего лишь непредусмотрительной и нехозяйственной. Она переоделась, уделяя всю полноту внимания деталям (он всегда утверждал, что жизнь состоит не из основ, планов, фундаментальных истин или принципов даже для одного человека и тем более для общества, а просто представляет собой великое множество деталей, бесконечно разных и совершенно не связанных друг с другом). Его самой убедительной и поразительной чертой была способность удивлять ее.