Элизабет Говард – Исход (страница 82)

– Почему вы просто задаете мне вопросы? Почему не объясняете, что делать? Мне все равно, даже если вы считаете, что я поступала дурно, – потому что это я и так знаю. Почему вы не говорите, что думаете?

Долгое время он смотрел на нее молча. Потом улыбнулся.

– Я здесь не затем, чтобы вас судить, – сказал он. – По-видимому, в вашей жизни и без того хватает судей, начиная с вас. Еще одним из них я не стану.

– Так что же… чем же тогда заняты вы?

– Я здесь, чтобы слушать. Чтобы вы могли выложить то, что у вас на душе, и рассмотреть, что нашлось там. Если бы я говорил: «Вот это хорошо, а это дурно», вам стало бы трудно выкладывать все подряд. По-моему, вам и так нелегко.

– Да ну? – Ей становилось страшно.

– Мне кажется, вы до сих пор так и не рассказали мне, отчего вы особенно несчастны и что сильнее всего тревожит вас.

– Да.

– Дышите, – сказал он. – Дышать полезно.

Она сделала выдох.

– Я не рассказала вам, я не рассказывала никому. Один человек знает, что это было, но я не рассказывала ей, каково пришлось мне, потому что для меня это невыносимо. Это приносило мне столько несчастья, грусти, горечи, и это продолжалось так долго, что в конце концов казалось, что какая-то частица меня умерла, будто я уже больше не испытываю никаких чувств – ни к тому случаю, ни к чему-либо еще, – у нее перехватило горло, она судорожно сглотнула. – Это был такой ужас! Такой кошмар! А я так любила его!

– Любить своего отца – это естественно.

– Моего отца? Речь вовсе не о моем отце! Нет! Я говорю об одном человеке по имени Хьюго. Я рассказывала вам про Рори, так вот это неважно, а про Хьюго даже не упоминала.

И она выложила ему все. До последней мелочи, о какой только могла подумать: когда дошло до последних минут, проведенных с ним, у нее полились слезы, но она продолжала рассказывать сквозь них о поездке в Холихед, об уничтоженном Майклом письме Хьюго, и так далее, до самого обеда в Хаттоне много месяцев спустя, когда она наконец узнала о смерти Хьюго лишь потому, что о ней случайно упомянули за столом. И она сорвалась окончательно, до бесслезных надрывных всхлипов. Потом он сказал, что ей пора, но она может посидеть в соседней комнате, пока не придет в себя. «Если пожелаете». Она вышла и села в совсем темной комнате, где был диван, платяной шкаф с длинным зеркалом в одной из дверц и пустой открытый скрипичный футляр на столе. Но спустя минуту-другую ей расхотелось оставаться здесь, и она ушла. Внутри у нее было легко, выжженно и тихо.

В следующий раз он попросил ее подробнее рассказать, как он выразился, про связь с Хьюго. Ей не хотелось, она считала, что и так уже все рассказала, но он объяснил, что на этот раз желает узнать, каким было ее отношение к происходящему на разных этапах. Это был тупик. Она надулась, и он молчал до конца сеанса. В следующий раз она спросила, чего бы ему еще могло захотеться узнать об этой истории, и он ответил: «То, чего я не знаю».

– Или, – добавил он, видя, что она молчит, – уже рассказанное вами и не понятое мной.

И она вновь начала перебирать подробности: на этот раз без срывов, хоть у нее и наворачивались слезы. Дойдя до уничтоженного Майклом единственного письма Хьюго к ней, она не столько опечалилась, сколько разозлилась на Майкла. А потом оживилась и переполнилась благодарностью к доктору Шмидту, который в то время казался ей самым надежным, понимающим и мудрым человеком, какого она когда-либо встречала в жизни. Замечательно было найти того, кому можно сказать что угодно, и знать, что этот человек всецело заслуживает доверия. К тому времени ему уже было известно про нее то, чем ей и в голову бы не пришло поделиться с кем-нибудь. К примеру, что в постели с Майклом никогда и ничего не получалось.

– Или с Рори? – уточнил он.

– Или с Рори, – согласилась она. – Ведь у большинства людей не так? То есть не так, как у меня?

– Когда вы говорите о «большинстве людей», то подразумеваете, что обязаны быть одной из них. Почему вы так считаете?

– Наверное, потому, что тогда было бы проще подстраиваться.

– Ах вот как. Но в некоторых случаях мы не такие, как большинство людей. Что тогда?

– Не знаю. Мне кажется, вы хоть и задаете мне вопросы, но сами прекрасно знаете ответы на них. И я не вижу в этом смысла.

Он сидел тихо, глядя на нее. Кожа под его черными глазами похожа на кожицу лилового винограда, подумалось ей.

– Я, конечно, понимаю, зачем это вам. Вы хотите, чтобы я додумалась до ответов…

Однажды, когда она пришла к нему, ее распирало от новостей: она уезжала в Нью-Йорк, думала, что на несколько недель, но на сколько именно, не знала. На это он ничего не сказал: вид у него был отсутствующий. В конце сеанса он спросил, не могла бы она приходить в другое время. Скажем, в пять, а не в три? Ей было все равно. Она уже привыкла узнавать по звонку в дверь, что ее сеанс завершен: тогда он шел открывать, проводил нового пациента в маленькую заднюю комнату, где тот оставался, пока она не уходила. Ни с кем из других его пациентов она не встречалась ни разу.

Но во время следующего визита она сразу заметила, что костюм на нем другой, с галстуком-бабочкой, а столик, обычно стоявший между ними, передвинут, застелен ярко вышитой скатертью, и на нем стоит тарелка с двумя ломтиками кекса и два бокала.

– У вас намечается вечеринка? – спросила она, радуясь, что и он ведет обычную светскую жизнь.

Он улыбнулся.

– О да! Возможно. Посмотрим.

Его нападение, когда оно случилось, стало внезапным, без каких-либо предупреждений. Только что он сидел напротив нее, слегка втянув голову в плечи, и уже в следующий миг стоял на коленях, обхватив ее неожиданно сильными руками, за затылок притягивая ее голову к своему лицу до тех пор, пока не коснулся ртом ее щеки, скользнул по ней вбок и вниз к губам. Потрясение было настолько велико, что, пока происходили все эти телодвижения, которые, казалось, заняли немало времени, она сидела как парализованная. Однако едва он присосался к ее губам, Луиза принялась отбиваться, отталкивала его ладонями, но слабо, потому что он удерживал прижатыми ее руки, сжимала зубы, противилась его языку и наконец резко наклонила голову и ударила его лбом в лицо. Он отшатнулся, она вырвалась, резко и сильно толкнула его так, что он боком повалился на пол. Он еще не успел сесть, как она вскочила.

– Подождите, – заговорил он. – Вы не поняли. Я боготворю вас…

– А я вас ненавижу! – силилась ответить она, но, как в страшном сне, не могла издать ни звука.

Без пальто и сумочки она вылетела из его комнаты в коридор и к входной двери, задергала ее, распахнула, сбежала с крыльца на улицу. Только домчавшись до угла, она обернулась посмотреть, не гонится ли он за ней, но он не гнался. Свернув за угол, она продолжала путь бегом и лишь у шоссе вдоль парка сообразила, что у нее нет денег на автобус или такси. Было уже поздно, парк закрывался; прислонившись к почтовой тумбе, она попыталась было отдышаться, а потом, вновь испугавшись, что он ее догонит, подозвала первое попавшееся такси. Кто-нибудь наверняка дома, будет у кого попросить денег, стало ее последней связной мыслью. Добравшись до дома, она вызвала няню, та вынесла деньги, чтобы расплатиться, запричитала, что у мамы усталый вид, и предложила ей выпить чаю в детской.

– Себастьян будет так рад чаепитию вместе с мамочкой!

– Прошу прощения, мне нездоровится. Кажется, что-то подхватила. Просто хочу лечь.

Майкл еще не вернулся из мастерской; она бросилась на постель и лежала, пока не стемнело.

Доктора она больше не видела. На следующий день пальто и сумку ей принес какой-то незнакомый юноша, представившийся Гансом Шмидтом. «Отец просил меня отнести вам вот это», – сказал он. Она приняла вещи, не говоря ни слова, и захлопнула перед ним дверь.

Когда Майкл поинтересовался, как у нее продвигаются дела с доктором Шмидтом, она ответила, что он ей не нравится, поэтому она бросила ходить к нему, что Майкл воспринял с усталой снисходительностью: у нее сплошные капризы – не в состоянии сосредоточиться ни на чем.

С тех пор ее стали мучать страшные сны о нем, которые всегда принимали одну и ту же форму с небольшими отклонениями и неизменно вызывали шок. Она жила, как обычно, а он вдруг возникал из ниоткуда и всякий раз надвигался на нее. Однажды дело происходило на эскалаторе, когда она ехала вниз и увидела, как он поднимается, не сводя с нее темных пристальных глаз. Поравнявшись с ней, он вдруг исчез, но потом мужчина, стоявший на несколько ступенек ниже ее, обернулся, и она увидела, что это он. В другой раз она убегала от него сквозь анфиладу комнат, и когда уже достигла входной двери дома, она открылась, и там стоял он. Кошмары обрывались ровно в тот момент, когда она пыталась закричать и убеждалась, что не в силах издать ни звука. Эти сны продолжались всю зиму, хотя постепенно становились менее частыми. Оглядываясь на то время, она понимала, как много тогда изменилось. Ей вспоминалось, как той зимой, когда они с Майклом бывали на больших званых ужинах, она поглядывала на мужчин, чередующихся с женщинами за обеденным столом, и гадала, походят ли они на доктора Шмидта, когда остаются с женщиной наедине. Если так, ей придется найти какой-нибудь способ противостоять этому. Один из возможных – выглядеть так отвратительно и вести себя настолько неприятно, чтобы ни одному мужчине и в голову не пришло заговорить с ней, однако в этом решении имелся серьезный изъян. Ее ощущение собственной никчемности и вины – из-за Себастьяна и Майкла – было настолько велико, что немного легче ей становилось, только когда кто-нибудь обращал на нее восхищенное внимание. Луиза знала, что ее считают красивой, и хотя с этим она не соглашалась (будь у нее возможность выбора, она не стала бы такой костлявой и в целом блеклой), даже самые незначительные, брошенные вскользь замечания об этом вызывали у нее мимолетное чувство самоуважения. Свою репутацию умной женщины она втайне считала беспочвенной, но опять-таки ей помогало, что люди так считали и говорили об этом. Так что быть совершенно неприступной она просто не могла себе позволить. Положение оставалось плачевно безвыходным.