Элизабет Говард – Исход (страница 81)

Такую жизнь она вела уже дней десять – впрочем, иногда новые знакомые, встреченные в галерее или на ужине, водили ее смотреть достопримечательности: в Радио-сити, на остров Эллис, куда плыли на пароме и где когда-то проходили контроль иммигранты, в музей Фрика, где каждая картина была выставлена как драгоценность. Книжные магазины ломились от книг, напечатанных на белой бумаге – такой же белой, как хлеб. Стояла весна, небо было голубым, воздух – колким и бодрящим, и когда она шла по узким улочкам, из-за высоченных зданий туда не проникало солнце и веяло холодом. В обеденное время она часто заходила в «драгстор» – аптеку – и заказывала большие стаканы апельсинового сока, который казался ей верхом роскоши.

О своей кузине Анджеле она вспомнила лишь за два дня до отплытия домой. С Анджелой они никогда не были особенно близки, но она считала, что повидаться с ней должна обязательно. Луиза принялась листать телефонный справочник, где нашла ее номер, хотя Блэков там было несколько страниц. Рядом с именем «Эрл К. Блэк» значился адрес – Парк-авеню, и она пробыла в Нью-Йорке уже достаточно, чтобы понять, насколько он фешенебельный.

К телефону подошла Анджела и сразу же пригласила ее на обед.

– Сегодня?

– Если ты не занята.

Квартира – она уже научилась называть ее «апартаментами» – находилась в величественном здании.

– Поднимись в лифте на одиннадцатый этаж, – сказала Анджела, когда Луиза нажала кнопку домофона рядом с табличкой «Блэк». Когда лифт поднялся, Анджела уже ждала гостью в дверях, одетая в узкую черную юбку и алый передник.

– Какой чудесный сюрприз! Да, уже через пару недель, – добавила она, когда Луиза, обнимая ее, натолкнулась на живот.

Ее провели в большую и длинную гостиную с одной стеной сплошь в окнах. Пол был покрыт светлым ковром, у стены стоял огромный застекленный шкаф с белым и синим фарфором, а в дальнем конце гостиной, над каминной полкой, висел портрет Анджелы в зеленой мужской рубашке и с распущенными волосами, сидящей в кресле, и он почему-то казался знакомым.

– Это Руперт меня нарисовал, – сказала Анджела, заметив ее взгляд. – И подарил нам на свадьбу. Я к этому портрету равнодушна, а Эрл на нем будто помешался. Вот так. – Она с довольным видом пожала плечами, давая понять, что не имеет ничего против его помешательств, какими бы они ни были. – Прелестно выглядишь, Луиза.

– И ты. Впервые вижу тебя настолько похорошевшей. – Она сказала правду. Светлая кожа Анджелы сияла здоровьем, волосы блестели. Она обошлась без макияжа, если не считать бледно-розовой помады на губах.

– Я и чувствую себя хорошо, как никогда прежде. Правда, мне кажется, что я теперь огромная, как дом, но это совершенно неважно.

Ей хотелось новостей о родных, и Луиза, пытаясь удовлетворить ее любопытство, осознала, насколько она отдалилась от остальных.

– Ты ведь знаешь, что Бриг умер? – уточнила она.

– Да, знаю. Мама писала мне. И о том, что Кристофер бросил свою работу на ферме и уехал жить к Норе и Ричарду. А как твой малыш? Только, наверное, он уже подрос – ему ведь, кажется, года три?

– Да. У него все замечательно. Ходит, говорит, и так далее.

– Ох, дождаться не могу! Надо обязательно показать тебе мою детскую. Эрл разрешил мне устроить в ней все по моему вкусу, и я еле успела закончить к сроку. У нас на обед салат с курятиной. Надеюсь, удачный. Эрл решил, что мне захочется побыть с тобой наедине, – объяснила она, пока они ходили в кухню за подносами с обедом. – Он передает тебе привет и надеется, что в Нью-Йорке тебе понравилось.

– Он ведь ушел из армии?

– Да, давным-давно. И теперь у него снова практика.

– Ну конечно, он ведь врач.

– Психиатр. У него есть квартирка на нижнем этаже в этом же квартале – там он работает. Пациентов у него теперь столько, что то и дело приходится направлять их к другим специалистам. Он говорит, когда мы разбогатеем, купим коттедж где-нибудь за городом, чтобы ребенок рос на свежем воздухе. Как же мне повезло, Луиза.

– Ты такая отважная – приехала сюда одна и вышла замуж вдалеке от своих родных.

– Поездка получилась забавной, можешь мне поверить. По словам капитана, худший рейс на его памяти, всех то и дело выворачивало наизнанку, кроме меня. А у меня ни одного обеда не пропало даром. Нас там было четыре сотни.

– «Нас»? О ком ты говоришь?

– О солдатских невестах. Только я-то, конечно, к ним не относилась. Я была просто невестой. А плавание и вправду оказалось кошмаром. Но потом Эрл встретил меня в порту, привез сюда, и уже на следующий день мы поженились. Нет, никакая я не отважная. Я просто знала, что хочу замуж за Эрла. Понимала, что люблю его.

Позднее, показывая детскую, она сказала:

– Я сделала ее голубой, потому что розовая смотрелась бы глупо, если бы родился мальчик. Пока я не забеременела, мне казалось, что стать счастливее, чем я в то время, уже невозможно. У тебя тоже так было?

– Не совсем.

Анджела метнула в нее быстрый взгляд и умолкла. Про Майкла она уже расспрашивала, и Луиза сказала, что его выставка имеет успех.

– Хочешь, позовем Майкла поужинать с нами? – спросила Анджела с некоторой нерешительностью.

– Через два дня нам уезжать, на последние два вечера у него большие планы. Я бы лучше побыла с тобой.

А потом в детской, – то ли потому, что очутилась в чужой стране, то ли из-за скорого отъезда, а может, главным образом потому, что многое в собственной жизни казалось ей ненастоящим, – она сказала:

– Я чувствовала себя совсем не так, как ты. Пока я ждала ребенка, я его не хотела. И теперь не знаю, хотела ли я его вообще. Вряд ли я люблю Майкла. Думаю, мне придется уйти от него. – Только что сказанные слова обрушились на нее всей тяжестью, и она разрыдалась.

Анджела придвинулась к ней, – они сидели в гостиной, – забрала из дрожащих рук кофейную чашку, обняла и прижимала к себе, не говоря ни слова, пока рыдания не утихли.

– Мне так жаль, – только потом произнесла Анджела. – Тебе наверняка пришлось ужасно – тяжко и ужасно. Хотела бы я тебе хоть чем-нибудь помочь.

– Может, тебе поговорить с Эрлом? – предложила она, когда Луиза вытерла глаза. – Порой полезно выговориться с тем, кто может посмотреть на происходящее со стороны. А он на самом деле добрый и хороший.

– Нет. Это я уже пробовала. Только не сообщай родным, ладно? Просто я… я еще не решила, как поступлю. Я должна сделать это сама.

– Конечно, не буду. Только не пропадай, ладно?

Она пообещала, что не станет.

Провожая ее до дверей, Анджела сказала:

– Насчет не пропадать – я серьезно. Ты могла бы пожить у нас.

– Спасибо. Я запомню.

«От счастья люди становятся гораздо милее, – думала она, спускаясь в лифте. – Интересно, что оно сделало бы со мной?»

Она решила дойти до отеля пешком – болтать с таксистом ей не хотелось. Предложение Анджелы поговорить с Эрлом пробудило болезненные воспоминания. Эрл психиатр, как и доктор Шмидт, думать о котором по-прежнему было мучительно. Поначалу он казался просто находкой: седовласый старик с усами, проницательными темно-карими глазами и темными подглазьями. Она ходила к нему в сумрачную квартиру на нижнем этаже, где он принимал пациентов. Там было холодно, дневной свет туманом просачивался сквозь грязный тюль на окнах. Но доктор казался таким мудрым, таким добрым, и он на самом деле внимательно выслушивал ее – до сих пор подобного чувства у нее не возникало, с кем бы она ни пыталась говорить. Она сидела в довольно жестком кресле, он – напротив нее, в таком же, между ними стоял маленький и шаткий круглый столик. Появлением доктора Шмидта в своей жизни она была обязана не Стелле, хотя именно она первой предложила такое решение, а Полли и Клэри, кто-то из друзей-австрийцев которых водил знакомства в подобных кругах. Луиза попросила их поспрашивать «для одной моей подруги», Клэри в ответ метнула на нее быстрый взгляд, но промолчала. И вскоре после этого кто-то из них позвонил ей и продиктовал телефон и адрес доктора Шмидта. Узнав, что она намерена ходить к врачу, Майкл явно обрадовался.

– Отличная мысль, – сказал он. – Это поможет тебе во всем разобраться, дорогая.

– А если он пожелает увидеться с тобой? – спросила она.

– Да нет, пожелает он вряд ли. По-моему, это маловероятно.

Так или иначе, она позвонила.

– Как вы узнали обо мне? – спросили ее.

Она упомянула об австрийце.

– А, вот так! Это мой близкий друг. – Голос с иностранным акцентом потеплел. Он сразу же назначил ей встречу.

Поначалу она не знала, что сказать, сидела, скручивая и сжимая на коленях собственные пальцы, и смотрела поверх его плеча.

– Вы нервничаете, – отметил он. – Это естественно. Вы ведь не знаете меня.

– Я не знаю, с чего начать.

– Можете начать с чего угодно. Расскажите мне, какие ощущения вызывает у вас собственная жизнь.

После этого оказалось, что находить верные слова ей не составляет труда. Поначалу она очень боялась, что он сочтет ее испорченной и никчемной, если она будет откровенной с ним, поэтому старалась какой-нибудь репликой упредить превратные суждения. Чем-нибудь вроде «так что, как видите, я даже не хотела иметь ребенка, хотя и понимала, что Майкл может погибнуть». Или про свою связь с Рори: «Как видите, я изменила Майклу примерно через два года после того, как мы поженились». Очертя голову она продиралась сквозь свои провинности, перечисляя их не в хронологическом порядке, а скорее по степени тяжести. И пристально наблюдала за ним в ожидании хоть какой-нибудь реакции, но выражение внимательного интереса на его лице оставалось неизменным. Она приходила к нему дважды в неделю на час и после первых двух-трех сеансов начала с нетерпением ждать, когда же он вынесет вердикт ее жизни и объяснит, что делать дальше. Но этого все не случалось и не случалось: иногда он задавал вопросы, но и только. Она начала раздражаться, и когда недель через шесть после первого сеанса он спросил – ни с того ни с сего, без всякой связи с тем, что она рассказывала, – в каких она отношениях со своим отцом, в ней что-то лопнуло.