Элизабет Говард – Исход (страница 67)

– Когда в дом звали гостей на выходные, – пояснил Джералд, – на дверях указывали их фамилии, чтобы все знали, где чья комната, – не только хозяева, но и другие гости. Затеи эдвардианских времен, – мрачно добавил он. – Моя мать просто обожает рассказывать о них. Когда она вышла за отца, такие развлечения были еще в ходу.

Спальни оказались почти одинаковыми. Ко многим прилегали гардеробные, обстановку каждой составляли кровать, комод, гардероб и небольшой камин. Мебель и здесь покрывали чехлы, ковры были аккуратно скатаны и стянуты липкой лентой. На этом этаже они насчитали пятнадцать спален и две ванные комнаты; унитазы были фарфоровые, синие с белым. Такие же обнаружились и при двух спальнях.

– Есть еще мансарда, – сообщил он, – но вам, может быть, на сегодня достаточно?

– О нет! Я бы хотела увидеть все.

И они поднялись в мансарду.

– Полагаю, вещи в доме принадлежат вам? – Она задумалась, не приедет ли мать забрать отсюда то, что получше.

– Да, конечно. Все до единой, – ответил он так удрученно, что она чуть не рассмеялась.

Мансарда явно предназначалась для слуг – множества слуг, судя по количеству комнат. Но в одной из них обнаружилась удивительная находка. Они чуть было не пропустили ее: дневной свет уже угасал, комнаты выглядели одинаково унылыми. Джералд предложил спуститься и выпить чаю, но заглянуть им осталось всего в две комнаты, поэтому она возразила:

– Сначала закончим работу.

Первая из оставшихся комнат была в точности как остальные: окошко, обращенное к зубчатому парапету башни и благодаря этому скрытое из виду, железный остов кровати без матраса, жесткий стул, крашеный комод, единственная голая лампочка, свисающая с потолка, выцветшие обои в цветочек, крошечный, почти не сохранивший следов использования камин…

– Последняя, – объявил он, открывая дверь. Комната была такая же, как все – за исключением одной детали. На стенах по четыре в ряд висели крошечные акварели в одинаковых золоченых рамках. Это настолько удивило Полли, что она подошла рассмотреть их. В изображении заката над пустынным берегом моря было что-то знакомое. Она перешла к другим акварелям. Среди них было множество видов неба и света в разное время дня: пейзажи, марины, в разную погоду и время года, штормы, восходы, хмурые зимы, солнечные летние дни, благодатные осени – причем написанные одной и той же рукой. Она сняла одну со стены и поднесла к окну. В нижнем правом углу отчетливо читалось «Дж. М.У.Тернер».

– Идите сюда, взгляните!

– Так они неплохие? – удивился он. – Моя мать не признавала акварелей, кроме тех, которые писала сама, так что, видимо, сослала все эти в комнату горничной, чтобы не попадались на глаза.

– Вы заметили подпись?

Он присмотрелся и перевел взгляд на нее.

– Боже милостивый! Тот малый, которого мы смотрели в Тейте! Невероятно!

– И вы никогда прежде их не видели?

– Никогда. Они, наверное, давным-давно здесь висят. Тем лучше – если бы мать узнала о них, она в два счета бы их распродала. Как все хорошие картины – продавала их всякий раз, когда ей нужны были деньги. – Он посмотрел, как она вешает акварель на прежнее место, и спросил: – Полагаю, это все Тернеры?

– Можно взять одну в Лондон и выяснить. Думаю, если одна из них его, значит, и остальные тоже.

– Сколько же их здесь?

Считали оба.

– Сорок восемь, – сказал он.

– Пятьдесят две. Еще четыре за дверью.

– Он, должно быть, ужасно ценный, – потрясенно заметил он.

– Да.

– Значит… если я продам их, у меня будут деньги?

– Конечно, будут. Только… разве не придется платить наследственные пошлины?

Она слышала о них от отца, когда умер Бриг.

– Вряд ли. Когда мистер Краутер читал мне завещание, выяснилось, что отец оставил дом со всем, что в нем есть, сначала моему брату, а после его смерти – мне. И нам так и не сказал. Так или иначе, все имущество привязано к какому-то непонятному трастовому фонду, так что его нельзя ни продать, ни взорвать, ни еще что-нибудь. Полагаю, эти картины стоят тысячи фунтов?

– Тысячи.

– Хватит на ремонт дома, как вы думаете?

– Честно говоря, не знаю. Но думаю, да.

– Но не хватит, видимо, чтобы и отремонтировать его, и жить здесь, – подытожил он.

Когда они выходили из комнаты, он вдруг сказал:

– Возьмите одну!

– Что взять?

– Картину. Выберите себе. Или сделайте это завтра, когда их будет лучше видно. Выберите, какая вам больше всех понравится. Ведь это же вы их нашли.

– Нет, я не могу. С вашей стороны это очень любезно, – добавила она, – но вы, наверное, не представляете, сколько… в общем, какая это ценность. А деньги вам нужны.

– Да уж. Хотел бы я распродать Тернеров, купить няне коттедж, запереть двери этого дома и больше здесь не появляться. Что вы на это скажете? – Они подошли к большой лестнице, и он спросил: – Вы не против, если мы немного посидим прямо здесь, на ступеньках, и поговорим кое о чем? Если мы спустимся, няня не даст нам покоя со своим печеньем с коринкой.

– Ладно.

– Во-первых, я правда хочу, чтобы вы взяли картину. Не хотите выбрать сами – это сделаю я, а я могу ошибиться. – И не давая ей ответить, он продолжил: – И вообще, что вы думаете о том, что я недавно сказал? Насчет уехать из этого дома, и все такое?

– Я думаю, – нерешительно начала она, пытаясь представить себя на его месте, – это зависит от того, любите ли вы этот дом. Потому что если да, и бросите его, мысли о нем не дадут вам покоя.

– А если бы его оставили вам, как бы вы поступили?

– О, думаю, я попыталась бы пожить в нем. Сделала бы его хотя бы отчасти комфортабельным и посмотрела бы, что будет дальше.

– Правда?

Этим он напомнил ей сказанное ранее по телефону – то же слово и тем же тоном. Но на этот раз она видела его лицо. Он не сводил с нее серьезного и нежного взгляда.

– Тогда я все-таки рискну спросить, вы стали бы жить здесь со мной? Согласились бы выйти за меня? Или хотя бы подумать об этом?

– Мне незачем об этом думать, – ответила она, обнаружив, что время на раздумья ей и вправду ни к чему.

– Вы серьезно? Вы правда выйдете за меня замуж?

– Я хочу за вас замуж. – Ей казалось, что она всегда этого хотела – вне всяких сомнений.

– Я хочу жениться на вас с того самого момента, как впервые увидел, – сказал он. – С тех пор чем больше я видел вас, тем сильнее хотел. Но думал, что мне не на что надеяться. А потом, когда я как раз решил, что надежда у меня все-таки есть, случилась вся эта история со смертью отца, необходимостью решать с этим домом, отсутствием денег… Я подумал, вам надо увидеть все самой… Да еще эти Тернеры…

– Я и без Тернеров вышла бы за вас.

– Правда?

Он поцеловал ее нежным и долгим поцелуем, а когда они слегка отстранились, она увидела, как сияние преобразило его.

– У вас глаза как звезды – как те сапфиры, в которых будто мерцает звездочка, – сказал он, и она обняла его за шею обеими руками.

Они не знали, сколько просидели на лестнице в состоянии радостной умиротворенности, почти не разговаривая, пока сумерки не сгустились и издалека не раздался глухой звук гонга.

– Это няня с нашим чаем. – Он подал ей руку, они опасливо сошли по ступенькам и ощупью добрались до двери в коридор, где он, пошарив на стене, нашел выключатель. Слабый желтоватый свет озарил коридор, ведущий к той комнате, где они обедали; там уже был растоплен камин и накрыт стол к чаю.

Няня появилась сразу же, как по волшебству.

– Я взяла на себя смелость позвать вас, потому что все мы знаем: от ожидания оладушки вкуснее не становятся, – сказала она, окинула их своим проницательным взглядом и принялась хлопотать вокруг стола с блюдом под колпаком и серебряным чайником.

Многозначительно переглянувшись с Полли, Джералд объявил:

– Мы решили пожениться, няня, и ты узнала об этом первой.

Она выпрямилась и отерла ладонь о передник.

– Вот и я думала. – Она пожала Полли руку. – Надеюсь, вы будете счастливы, – добавила она. – Я ведь знаю его с рождения – в нем нет никаких изъянов.

– Послушать тебя, так я будто лошадь!

– Не глупи, – отозвалась она. – Твоя юная леди сама видит, что никакая ты не лошадь. – Она повернулась к Полли. – Пейте чай, если его светлость соизволит налить вам чашку. А когда закончите, позовите меня.