Элизабет Говард – Исход (страница 53)

– Где у вас эти галеты?

– Кажется, под кроватью – по-моему, они туда завалились.

– Вы обедали?

– Смысла не было. Обычно я ужинаю. Так вроде бы ничего.

– То есть у вас получается и проглотить ужин, и удержать его в себе?

Давняя семейная шутка. Услышав ее, она почти улыбнулась.

– Папина поговорка, да? У папы их полно, на все случаи жизни.

– Как думаете, может, стоит рассказать ему?

– Если получится, я бы лучше этого не делала. Но если у меня будет ребенок, он все равно узнает – и остальные тоже…

– Ну, об этом пока что думать незачем, и принимать решение – тоже. По-моему, вам не помешает поспать. Я побуду наверху у Полли, потом свожу вас поужинать. Годится?

– А вы что будете делать?

– Почитаю или тоже вздремну. В поезде поспать почти не удалось.

С этим планом она согласилась, хотя и сказала, что ей не спится.

– А голова разболелась.

Он принес ей аспирин из шкафчика в крохотной ванной и стакан воды. Когда он вернулся, она уже лежала в постели.

– Ужас, какой мерзкий привкус у лондонской воды! Только сейчас начала замечать.

Он задернул шторы.

– Если понадоблюсь, я буду наверху.

– Да, побудьте. Арчи! Вы вернулись только из-за меня?

– Угу. Знаете, я ведь к вам очень привязан.

– И я к вам, – ответила она – почти как прежняя Клэри, подумал он.

Он выждал пятнадцать минут, потом спустился проверить ее: она крепко спала.

Когда он остался один, у него слегка прояснились мысли. У Клэри есть три пути: родить ребенка и отдать его на усыновление, родить и вырастить его самостоятельно или не рожать. Важно, чтобы одно из трех она выбрала без какого-либо давления со стороны. Об абортах он знал только, что они запрещены законом, и это, в свою очередь, означало, что будет трудно найти того, кто согласится сделать операцию, и еще труднее – навести об этом человеке справки. Его осенило, что Тереза, подруга Луиса Качински, наверняка знает кого-нибудь, вдобавок однажды виделась с Клэри – когда он водил ее туда на ужин года три назад. Он позвонил им и договорился о встрече на следующий день. Если она захочет, он мог бы все оплатить, только сообщить об этом хорошо бы так, чтобы не давить на нее, тем более что этот выход она пока считает практически невозможным. Если она решит рожать, придется сказать Руперту: интересно, почему она до сих пор не сказала. Но с другой стороны, Клэри скрыла бы свое положение и от него, Арчи, если бы Полл не вызвала его обратно. Что было бы, не отправь Полл ту телеграмму – и если бы он не вернулся? Но допустим, что Тереза никого подходящего не знает, – как тогда его искать? С другой стороны, разве справится Клэри и с младенцем, и с работой? Он слишком устал, чтобы как следует обмозговать эти вопросы. Полли он написал записку, сообщая, что он наверху, у нее в комнате, а Клэри спит, и спустился, чтобы положить ее на ступеньку у входной двери. Потом вернулся в комнату Полли и расположился у нее на диване.

Когда он проснулся, Полли ставила на стол поднос с чаем.

– Подумала, вы не откажетесь.

– Спасибо. С удовольствием.

– Быстро вы вернулись. По телефону вас было плохо слышно, и я не знала, приедете вы или нет.

– Надеюсь, вы не возражаете, что я занял ваш диван.

– Нет, конечно. А вы совсем коричневый.

– Жарко было.

Он сел, она подала ему чашку.

– Ужас какой, правда? – сказала она.

– Да. Бедная Клэри. А он, похоже, настоящая сволочь.

– Так и есть.

– Она сказала, вам он не понравился. Так что он за человек?

Он увидел, как у нее на лбу появились мелкие морщинки и снова разгладились – так бывало всегда, стоило ей как следует задуматься.

– Все, что он собой представляет, – с расстановкой начала она, – сосредоточено на нем самом. Сюда он приходил только однажды, на чай. Клэри страшно хотелось познакомить меня с ним. Но он явился нехотя, сидел, слегка иронизировал над всем, что мы говорили, а если и разговаривал с Клэри, то в основном о том, чего он от нее хочет. К примеру, по магазинам он не ходит, значит, кому-то приходится ходить за покупками для него. Он объяснял ей, как добраться до какого-то жуткого места в Ист-Энде, чтобы купить там ему особенные носки, потому что ноги у него чувствительные, а пешком он ходит много. Эта поездка заняла у нее целый день. И не в ее рабочее время, а в субботу, когда у нее выходной. Клэри все твердит, что у него было такое трудное детство, но, по-моему, детство у него никогда и не заканчивалось. Только теперь он донельзя избалованный ребенок, заставляющий взрослых постоянно заглаживать вину перед ним. Фенелла, это его жена, теперь вообще не ест мяса – считает, что ее мясной паек ему нужнее для поддержания энергии. Ох уж эта его проклятая энергия! Он совсем заездил бедную Клэри. Не говоря уже о том, как обошелся с ней теперь. – Она с отвращением сморщила нос, глядя на него. – Невыносимо думать, что у несчастной Клэри появится миниатюрная копия этого изверга Ноэля. Вы должны остановить ее, Арчи. Хоть как-нибудь.

До него вдруг дошло, что именно эту мысль он давил в себе весь день.

– Выбор должна сделать она, – ответил он. – Но если вы правда считаете, что это будет катастрофа, думаю, не повредит, если вы об этом так и скажете ей.

– А я надеялась, что это сделаете вы. – И она добавила: – Вы, наверное, правы. Неправильно было бы навязывать ей решение или пытаться свалить эту задачу на кого-то еще.

Полл стала другой, думал он. Выглядела она, как всегда, элегантно в платье без рукавов, зеленом, как трава, и ярко-синих сандалиях, с волосами, стянутыми на затылке лентой того же цвета. Изменилась не ее внешность, а манера: она казалась более сдержанной, уверенной, и только тогда он вдруг осознал, что никогда прежде она не воспринимала его как равного. С их предыдущей встречи прошло больше двух месяцев. Она держалась, и довольно холодно, и в то же время более открыто. И когда он уже начинал гадать, неужели она уже не считает, что влюблена в него, она сказала:

– Арчи, мне кажется, я должна вам сказать кое-что. Я наконец переболела вами. Ох, грубовато звучит, да? Но я только хотела объяснить, что вам больше незачем беспокоиться. Естественно, я питаю к вам самые нежные чувства. Но отдаю себе отчет, как глупо все это выглядело из-за нашей разницы в возрасте. – И она очаровательно улыбнулась.

– Вот и ладно, – ответил он. – Хорошо, что вы мне сказали. Это произошло вдруг?

– По-моему, это происходило чрезвычайно медленно, но заметила я вдруг. И мне очень жаль. Что я поняла, так это как вам, наверное, было плохо. А я думала, что плохо только мне.

– Нет-нет, – возразил он. – В каком-то смысле это даже хорошо, что для начала вам попался безобидный старый пень вроде меня, а не какой-нибудь мерзкий подлец.

– Вовсе вы не старый пень! Знаете, Арчи, я в самом деле считаю, что вам обязательно надо на ком-нибудь жениться. То же самое я и папе твержу. Я вот о чем: наверняка найдутся тысячи женщин средних лет, чьих мужей убили на войне и которые не прочь выйти за одного из вас.

– Ох, Полл! – В его воображении вереницей выстроились женщины средних лет в непременных черных кофточках, все как одна с таким видом, будто бы взять в жены – самое меньшее, что он мог для них сделать. – Вам вовсе незачем опекать меня. Вы, наверное, удивитесь, но на самом деле и я был безнадежно влюблен, так что представляю, каково это, и хотя я тоже уже переболел, у меня еще сохранились романтические представления о том, что сначала надо влюбиться без памяти, а уж потом жениться. И потом, я лет на семь моложе вашего отца. Вообще-то, – добавил он, заметив, что последнее замечание прозвучало довольно обиженно, – это ничего не значит. Полагаю, ваш отец согласился бы со мной во многом.

Она сконфузилась, густо покраснела и чуть не расплакалась, без конца извиняясь.

– Когда ты молод, так трудно воспринимать тех, кого хорошо знаешь как обычных людей, – призналась она. – Особенно родителей. Но вы не родитель, Арчи, вы всегда были нашим другом, поэтому в вашем случае мне нет оправдания. Так что, – отважно закончила она, – надеюсь, вы найдете ту, в которую влюбитесь до беспамятства, – если вы этого хотите. Или не найдете, конечно, если нет.

Гораздо позже, вернувшись домой после ужина с Клэри, который, при всех его плюсах и минусах, показался ему удачным, когда Арчи просмотрел почту, разложил вещи и принял ванну, у него вдруг мелькнул вопрос, найдет ли он вообще кого-нибудь, или же, несмотря на его слова в разговоре с Полли, он уже достиг некоего порога, за которым все, что он принимал как должное, все, во что он верил и чего хотел, становится уже невозможным. Лежа в темноте, он сумел признаться самому себе, что не желает прожить остаток своих лет в одиночестве, и с тревогой задумался, не заставит ли это желание его – как, возможно, и бедного Хью – довольствоваться тем, кто, по крайней мере, надежно будет рядом.

Часть 3

1. Эдвард

1946 год

Он сидел в кабинете, который мысленно все так же называл отцовским. Ничего менять в нем он не стал: прежним был громадный стол, шкафчик для напитков из древесины кальмии, полный красивых графинов и хрустальных стаканов, ряды желтеющих фотографий в рамках: сотрудники компании возле гигантских бревен, грузовиков первых марок, даже одной подводы на конной тяге, нагруженной древесиной; всевозможные вековые деревья-гиганты, поразившие воображение Брига в Кью, или в каком-нибудь поместье, или в дендрарии; он сам верхом на разных лошадях; снимки членов семьи, в том числе два, на которые Эдвард поглядывал чаще прочих – запечатлевшие его самого и Хью в военной форме перед самым отъездом во Францию в 1914 году. Одним из многочисленных ужасов войны стала постоянная тревога за Хью. Он помнил их удивительную встречу, после которой они оба пробыли во Франции несколько месяцев, но не поддерживали никакой связи, – тогда их лошади заржали, узнав друг друга на дороге у Амьена. И еще одну, когда Эдвард услышал, что Хью ранен и в госпитале, сумел как-то добиться увольнительной, добраться туда и проведать беднягу. Как он был потрясен в тот раз его видом – голова и рука перевязаны, лицо осунувшееся и белое, и даже когда он улыбался, глаза оставались затравленными. Эдвард ощутил тогда такой прилив любви к нему, что перед уходом, осознав, что может больше с ним никогда не увидеться, поцеловал брата. Ни тот ни другой ни тогда, ни когда-либо даже словом не обмолвились о том, в каком побывали аду, но помнили, что оба прошли его, и это укрепило узы между ними.