Элизабет Говард – Исход (страница 40)

Они пообедали воскресной едой, которая к тому времени остыла: это был йоркширский пудинг и ростбиф для Полли; миссис Херст знала, что он не ест мяса, и всегда подкладывала ему побольше овощей.

Затем Полли взялась пришивать оторвавшиеся кожаные заплатки на локтях его пиджака. Он пытался остановить ее, но безуспешно. Потом готовил чай, а она тем временем собирала свои вещи: отъезд неумолимо приближался.

В машине она спросила, бывает ли у него отпуск.

– Вообще-то нет. В эти выходные я отдыхал только потому, что приезжала ты.

Помолчав, она сказала:

– Тебе было бы неплохо время от времени менять обстановку. Может, если ты съездишь в гости к Норе, ты поймешь, хочешь работать там или нет.

– Пожалуй, я мог бы, – машинально ответил он. Слишком уж он был поглощен ею – двойственностью своих чувств к ней, – так что почти жалел, что она здесь; пока они говорили, она оставалась другом его детства, его кузиной, а когда он смотрел на нее, ее красота изумляла, захватывала, ошеломляла его каждый раз, как в первый. Все время обеда и потом, когда она прощалась с Оливером и пешком направлялась к ферме, он обращался к своей кузине – благодарил за то, что так помогла ему, передавал привет Клэри, и да, он обязательно поблагодарит от ее имени миссис Херст за обед, но для этой новой красавицы, совершенно незнакомой ему, у него не находилось слов.

На станцию они приехали заранее (как он позднее жалел о том, что времени им хватило не только на то, чтобы донести до вагона ее чемодан и посадить ее в поезд!). Но время у них еще было, несколько минут они простояли на перроне, потом она предложила зайти в зал ожидания, где наверняка теплее.

– Если только ты не хочешь уехать, – сказала она. – Тогда поезжай спокойно, а меня оставь.

Не успев опомниться, он услышал, как произносит (будто бы и не он вовсе):

– Ничего такого мне вообще не хочется.

Они зашли в зал ожидания и сели. В маленькой печке приглушенно светились угольки, вдоль двух стен тянулись деревянные скамьи. Они молча сели на одну, и когда он с причудливой смесью расстройства и облегчения уже был готов подумать, что Полли его не расслышала, она спросила:

– Что ты сейчас имел в виду?

– Мы ведь на самом деле не кузены, – ответил он. Ему хотелось иметь возможность подумать, выбирать слова как можно осторожнее и тщательнее, но как раз думать и не получалось совсем.

– Потому что наши родители не родственники друг другу? Ну, по-моему, это не так уж важно. Мы же всегда относились друг к другу как кузены. – Заметив выражение его лица, она осеклась. – Извини, продолжай.

– Мы могли бы пожениться, – сказал он. – Как считаешь, не могла бы ты при случае просто поразмыслить об этом? Я имею в виду, не сейчас, но на следующий год – или, может, через несколько месяцев? Мне нужно будет подыскать приличное жилье, не могу же я позволить тебе поселиться в фургоне – тебе он совсем не подойдет, и потом, ты, наверное, не захочешь быть замужем за фермером, так что придется придумать что-нибудь еще. Но я придумаю, обещаю тебе. Мы сможем поселиться даже в Лондоне, если ты захочешь. Я все сделаю. Потому, что так тебя люблю и хочу, чтобы мы поженились, если можно, – добавил он и вдруг умолк.

– Ох, Кристофер! Потому ты и позвал меня в гости?

– Нет! Я понял только сегодня… этим утром… прямо перед обедом. Иначе я бы тебе сказал. – Он на минуту задумался. – По крайней мере, мне кажется, что сказал бы. Но говорить тебе сейчас я не собирался – само вырвалось. Понимаю, я выразился так себе, но, по-моему, все это настолько важно, что как об этом ни скажи, большой разницы нет. Или есть? – Он взглянул на нее.

– Нет.

– Может, – быстро продолжал он, пока она не отвергла его, – может, у тебя нет желания потому, что ты об этом не задумывалась.

– Не в этом дело. Я не смогла бы выйти за тебя, но не из-за тебя. По-моему, ты один из самых интересных и хороших людей, каких я знаю. Я считаю тебя очень смелым, и добрым, и… – Ее голос угас; не смогла больше ничего придумать, с горечью понял он.

Она положила на его руку белую ладошку.

– Кристофер, я не хочу тебя расстраивать, но я влюблена в другого.

Он мог бы и догадаться.

– И собираешься за него замуж.

– Нет! Нет, не собираюсь. Он меня не любит. Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Так ты считаешь, что всегда будешь любить его?

– Не знаю. Но у меня такое чувство, что да.

Он представил себя на ее месте, и у него навернулись слезы.

– Ох, Полл! Мне так жаль. Представить себе не могу, что за человек способен не любить тебя.

Дверь зала ожидания открылась, вошла пара с ребенком в коляске.

– Да ни к чему это, – говорил мужчина, – поезд вот-вот подойдет.

Он с трудом тащил два чемодана, которые бросил на пол у огня. Ребенок в шапке-колпачке сосал пустышку. Женщина качнула коляску, и пустышка выпала на пол. Ребенок завопил, мужчина подобрал пустышку и снова сунул ему в рот.

– Микробы же! – Женщина закатила глаза, призывая Кристофера и Полли в свидетели.

– Если хочешь сесть в голове состава, нам лучше выйти сразу, – сказал Кристофер. Думать, что последние несколько минут ее придется делить еще с кем-то, было невыносимо.

Но они не успели дойти до конца короткого перрона, как прибыл поезд, и ему пришлось посадить ее в вагон.

Она сказала, что чудесно провела время, поблагодарила его, поцеловала довольно неуверенно, а потом он вышел из вагона и дальше смотрел на нее через толстое стекло, которое она пыталась опустить, но не смогла. Она скорчила рожицу и послала ему воздушный поцелуй, хотя тревога не покидала ее темно-голубые глаза. Дали свисток, начальник состава вошел в кабину, поезд, пыхтя, тронулся, а потом стал набирать скорость так быстро, что он потерял из виду ее окно.

Он дождался, когда поезд затеряется в дали, и побрел обратно к зданию станции. Дождь прекратился, спустились холодные серые сумерки.

Он привез машину на ферму, поставил во дворе и потащился к фургону. Оливер встретил его с привычным вежливым воодушевлением. Кристофер зажег лампу, открыл дверцы печки, сел в ее кресло. Его книги, посуда – все, что было в фургоне, все, к чему она прикасалась, преобразилось, как преобразился и он, проделав путь от ликования до отчаяния. Если бы только он не сказал ей, если бы не выпалил бездумно все разом просто потому, что поезд еще не пришел, если бы он этого не сделал, он и дальше мог бы цепляться за свое удивительное счастье, испытывать новое, необычайное чувство любви, которая могла оказаться взаимной. В итоге, конечно, ему пришлось бы узнать, что она любит какого-то кретина, который не любит ее, но узнать об этом так сразу означало, что его чистая радость длилась самую малость, в то время как теперешней безысходности он не видел конца. Ибо что он предложил ей? Все, что он сумел сказать, – что он изменится: будет жить где-нибудь в другом месте, заниматься чем-нибудь другим, – туманные, жалкие обещания, за которыми ничего не стоит. Ему вспомнилось, как она спросила: «Неужели у тебя здесь нет никаких друзей?», и сообразил: упомянув про Оливера, она уже поняла, что нет. Он и не жил, как полагается – просто убегал от всего, чего не мог вынести, и мало чем заменял невыносимое. Кто же полюбит такое? Ему двадцать три, а в жизни он не сделал абсолютно ничего. Он вспомнил другие ее слова: «Ты должен хотеть чего-то, чем бы оно ни было, или из твоей затеи ничего не выйдет». Ну а ему хотелось только одного – Полли, любить ее, все время и во веки веков, и жить ради нее. «Нельзя просто взять и решить что-нибудь только потому, что ты считаешь, что так должно быть – у тебя не будет лежать к этому сердце», – сказала она. В каком-то смысле, думал он, она отдала ему его собственное сердце, и речь не о том, как сильно оно теперь болит.

Только тогда он заметил, что Оливер, встав на задние лапы и опираясь передними на подлокотник его кресла, слизывает слезы с его лица. Когда в глазах прояснилось, он увидел картонную коробку с чайным сервизом, который собирался отдать ей, для чего и поставил у двери фургона, – она стояла прямо на виду, но он совершенно забыл о ней. Если бы он отдал его сейчас, чем она сочла бы этот жест – взяткой, попыткой подкупить ее? Но что она подумала бы, неважно: он купил сервиз просто потому, что тот понравился ей, и ему захотелось подарить ей то, что ей нравится. Все равно он отдаст ей сервиз. Оливер сел, тяжело привалившись к нему и взглядом светящихся карих глаз изливая чувства. Люди потешаются над собаками, считают их не в меру чувствительными, а эти чувства – просто составляющая их любви, думал он позднее, забираясь в мешок, где спала она, и кладя голову на ее подушку. От чувствительности мало толку, если, кроме нее, больше ничего нет, но по своему опыту и от Оливера сейчас он уже знал, что на самом деле есть.

Оливер дождался, когда он задует свечу, и устроился в своей обычной позе, плотно прижавшись к другу, спиной к его животу, головой на плече, – бастион, укрытие от отчаяния, которое в противном случае было бы всепоглощающим.

Все утро грузчики в фартуках тяжело топали от своего фургона и обратно, таская мебель, отобранную для нового коттеджа, и Сид помогала Рейчел разбираться, что куда. К одиннадцати часам самый габаритный груз был уже расставлен: один из роялей, напольные часы (двое), громоздкие гардеробы из красного дерева (три), бюро Дюши, громадный двухтумбовый письменный стол Брига, кровати, обеденный стол, туалетные столики, стулья – на ее взгляд, невероятное количество, диван, швейная машинка Дюши и граммофон, книжные шкафы Брига – застекленные, из древесины кальмии. Сид хотелось, чтобы Рейчел присела отдохнуть, пока грузчики пьют чай с булками у себя в фургоне, а Рейчел – осмотреть сад и решить, можно ли хоть как-нибудь привести его в порядок перед приездом Дюши. Поэтому они вышли на пронизывающе холодный ветер. Сад был таким крошечным, что, по ее мнению, они могли бы осмотреть его и прямо из дома, в окно. Он имел прямоугольную форму; квадрат газона с мокрой высокой травой окаймляла заросшая сорняками дорожка, посыпанная гравием, поодаль чернели узкие клумбы с остатками ромашковых астр, почерневших от заморозков, росло несколько папоротников и старая груша. Сад окружала низкая и черная кирпичная стена, в дальнем углу нелепо приткнулся сарай-развалюха.