Элизабет Говард – Исход (страница 38)

– Она очень добрая, да?

– Очень. Поэтому так трудно уйти.

– А зачем тебе куда-то уходить? Тебе же нравятся животные, деревня и выращивать разное.

– Речь не о том, что мне нравится. Скорее, о… В общем, все дело в уклонении… в том, чтобы быть против чего-нибудь. Например, стать «отказчиком»… – Он вскинул голову, проверяя, помнит ли она, как Саймон называл его за пацифизм, – да, она помнила. – В конце концов я понял: это означает, что другим придется заниматься тем, против чего они возражают, может, так же, как и я, делать грязную работу, так что я осознал, что должен вернуться в армию. Но выяснилось, что я им не нужен, потому что нездоров – как в тот раз, когда я вообще ничего не помнил. Но я хотя бы попытался, и мне казалось, правильно сделал. Вот и приезд сюда был своего рода уклонением. Отдалением от… ну, в основном от отца, полагаю, и чтобы не жить в Лондоне со всей семьей. А потом, когда я увидел Ричарда и Нору, я подумал, что, наверное, мне стоило бы предложить ей помощь. У нее еще несколько таких же тяжелых инвалидов, она говорила, что еле подыскивает персонал, особенно физически крепких людей, чтобы могли ворочать тяжести. Что скажешь, Полл? Мне очень важно знать твое мнение.

Молчание. Потом она сказала:

– А ты хочешь поехать помогать Норе?

– Речь не о том, чего я хочу…

– Кристофер, но ведь так должно быть! Ты должен хотеть чего-то, чем бы оно ни было, или из твоей затеи ничего не выйдет. Я вот о чем: даже если ты просто хотел помучиться – это какое-никакое, а желание. Но нельзя просто взять и решить что-нибудь только потому, что ты считаешь, что так должно быть, или кто-то же должен этим заниматься. В этом случае ты поступишь ужасно плохо хотя бы по одной причине.

– Да?..

– У тебя не будет лежать к этому сердце.

– Так что же мне делать? По-моему… я… вообще… ничего… не хочу!

Что-то в его словах насмешило ее. Но Оливер вскочил, подошел и привалился головой к колену Кристофера так резко, что тот выронил тарелку, которую вытирал, и она разбилась.

– По-моему, Оливер дает тебе понять, что ты хочешь его. Или должен хотеть.

Он положил ладонь на шею Оливера, ласково почесал его за ухом, пес закряхтел от удовольствия.

– Взаимно, – произнес он.

– Помнишь день, когда папа принес его? – спросила Полли. – Он так всего боялся. Кроме тебя.

– Он и теперь не выносит выстрелов и автомобильных выхлопов.

Они еще повспоминали прошлое и вскоре после этого, допив шоколад, начали готовиться ко сну. Это заняло больше времени, чем когда он был один. Кристофер приготовил для Полли грелку и разъяснил, что и как в спальне.

– Там есть спальный мешок – в него надо влезть, а сверху укрыться одеялами. – Он зажег ночник, чтобы поставить возле ее постели, и предложил ей теплой воды для умывания в большом фарфоровом тазу.

– А где будешь спать ты?

– Прямо здесь, в другом спальном мешке возле печки. Ничего со мной не сделается. Зимой я часто прямо здесь и сплю. – Он дал ей фонарь для очередного похода к уборной.

– Боже, как здесь мило и уютно! – снова воскликнула она, когда вернулась.

Пока она умывалась, он вывел Оливера облегчиться. Ночь была ясная, морозная – несколько звезд и луна, как кусочек перламутра, высоко в небе. Замечательно, что она приехала, и еще только ночь пятницы: целых два дня впереди.

В субботу они долго гуляли в лесу и по узким проселочным дорогам с крутыми откосами вокруг фермы. День начался славно, солнце помидором висело в густо-сером небе, паутина в инее украсила живые изгороди, на которых кое-где еще сохранились ягоды. Поговорили немного об Анджеле, уже плывущей в Америку вместе с сотнями невест американских солдат. Полли сказала, что, по ее мнению, нужна отвага, чтобы отправиться в неизвестную страну, расставшись с родными и друзьями, а он – что она так долго была несчастна, что теперь, когда она счастлива, ее не узнать.

– Она дважды была влюблена, и оба раза до ужаса неудачно, – сказал он.

– Бедная! – Она воскликнула это так искренне, что ему вдруг захотелось рассказать ей про Андж и дядю Руперта. – Наверное, для нее это был кошмар.

– Точно. Однажды я застал ее расстроенной, но в то время не понял почему. Он, конечно, не любил ее. Мне кажется, от этого было еще хуже – тогда.

Она не ответила, и он продолжал:

– Но со временем оказалось, что это лишь к лучшему. Потому что он был женат и все такое. И в любом случае он был слишком стар для нее – так что все равно никакой надежды, вообще.

– А по-моему, ничуть он был для нее не стар. Меньше двадцати лет разницы – ерунда!

Она выпалила это так возмущенно, что он в удивлении повернулся к ней. Сунув руки в карманы жакета, она шагала рядом, и на лице ее застыло выражение, которое показалось ему самым свирепым, на какое она только способна.

– Полл…

– Разумеется, оттого что он женат, все безнадежно. Но его возраст тут совершенно ни при чем. – Помолчав, она добавила так тихо, что он едва расслышал ее: – Хуже всего то, что он не любил ее в ответ. Особенно тяжело для нее.

Он открыл рот, чтобы возразить, что, так или иначе, Андж влюбилась после дяди Руперта в кого-то другого, но не решился, видя необъяснимую враждебность Полли, и вместо этого сказал:

– В любом случае это давно в прошлом. Теперь у нее все будет хорошо.

– Ты с ним не знаком, да?

– Не знаком. Но она показывала мне фотографию.

– Ну и какой он?

Он задумался.

– Довольно шерстяной. С виду добрый. И тоже намного старше ее. – Только теперь он обратил на это внимание.

– Видишь? Так что это неважно. Как я и говорила. – Она снова держалась дружески.

Потом она приметила ягоды бересклета, захотела сорвать их и после этого только и высматривала, что бы еще пособирать. «Я слишком мало смыслю в людях», – думал он и гадал, стоит ли спрашивать, когда чего-то не знаешь, но побоялся снова рассердить ее и не решился.

Они вернулись в фургон, и пока он подогревал суп, она красиво разложила собранные ягоды. Опасаясь, что ей скучно, он спросил, чем бы ей хотелось заняться днем, и услышал, что съездить в Гастингс.

– Я там давным-давно не бывала.

Пришлось снова просить машину, но Херсты, похоже, ничего не имели против.

– Отдохните как следует, – посоветовала миссис Херст.

Полли хотелось в старую часть города, туда, где лавки антикваров и старьевщиков.

– Обожаю бродить по ним. Ты как, согласен?

Он соглашался на все, лишь бы просто быть рядом с ней и как можно чаще смотреть на нее, пока она не замечает.

В машине он спросил про ее работу. Он никак не мог представить, чем занимаются декораторы интерьеров.

– Ну, сначала мы слушаем, что люди рассказывают нам о своих домах, квартирах и так далее, потом едем осматривать их, потом предлагаем решения, и в конце концов они что-нибудь выбирают, а потом делают вид, будто справились без посторонней помощи.

– Что именно выбирают?

– Обои или цвет краски для стен и дверей, а еще ковровые покрытия, шторы, чехлы или обивку для мебели, иногда даже всю мебель. Однажды нам поручили полностью, от и до, отделать и обставить ужасно противный дом на Бишопс-авеню – это за Хампстедом. Мне пришлось выбирать посуду, полный обеденный сервиз, и еще подсвечники, и такие серебряные зажимы для карточек с именами. Все это заказал какой-то баснословно богатый иностранец. Я еще подумала, что вряд ли он женат, если хочет, чтобы все это выбрали за него, но оказалось, что все-таки женат. Просто он не позволял жене заниматься ничем. Джервас говорил, что она у него как пленница, даже из дома ее почти не выпускают.

– Джервас – кто это?

– Мое начальство. Точнее, один из боссов. Есть еще Каспар. Каспар ведает товаром, а Джервас – оформлением: ну, знаешь, всякие драпировки, ламбрекены, лепнина, планы обстановки для ванных и кухонь, тому подобное.

Этого он не знал. Его изумило, что люди придают этому значение, но еще больше – что находятся те, кто готов платить, чтобы кто-нибудь сделал все это за них.

– А что делаешь ты?

– Ну, я будто бы учусь, но на самом деле это значит, что мне достается все самое скучное – что скажут, то и делаю.

– Но ведь в большинстве домов уже есть кухни и ванные, так?

– Да, но зачастую они в чудовищном состоянии, или их просто не хватает.

В антикварных лавках она ориентировалась прекрасно: ухитрялась отыскать какую-нибудь редкость, многое знала о вещах – насколько они старые, а иногда – для чего предназначены особенно загадочные предметы. И кое-что купила: три серебряные вилки, совсем простые и массивные. «Времен Георга III», – пояснила она, хотя ему показалось, что два фунта десять шиллингов за три вилки – это чересчур. Потом отыскала пару бронзовых обручей с узором, только не полностью замкнутых, а с разрывом. И сказала, что это подхваты для штор, золоченая бронза, и что Каспар обрадуется, заполучив их для своего магазина.

Она высмотрела столик из грецкого ореха, назвала его «давенпортом» и сказала, что и он Каспару понравится. За столик просили двадцать фунтов, и она сказала, что придется звонить в Лондон, узнавать насчет него – не придержат ли этот столик до понедельника? Разумеется, придержат. Небольшой лоскут зеленого бархата она купила, сказав, что это для скатерти в ее комнату. А потом прямо влюбилась в розовый с золотистым отблеском чайный сервиз в мелких зеленых цветочках. «Ой, смотри, Кристофер – чайничек, само совершенство, и семь чашечек, и девять блюдечек, и два блюда для кексов! Впервые вижу такую прелесть!»