Элизабет Говард – Беззаботные годы (страница 77)

Длинный луг был весь в росе, на каждом шагу попадались кролики. Он пожалел, что не прихватил ружье, но папа запретил ему стрелять в одиночку. Потом ему вспомнилось, что он видел лук со стрелами в палатке – в его палатке, вызывающе уточнил он и снова разозлился, потому что в глубине души понимал, что не прав и что палатку действительно отдали им всем. Глупо дарить десятку человек то, чем могут пользоваться от силы двое. Палатка стала принадлежать ему, потому что ею пользовался только он с Саймоном, вдобавок он старший, значит, она скорее его, чем Саймона.

Лук и стрелы он нашел. Стрел было не очень много, их, должно быть, делал Кристофер, потому что Саймон вообще не знал, как это, и Тедди пришлось признать, что стрелы выглядят отлично, что гусиные перья на них аккуратно подрезаны, а кончики слегка опалены и заточены. Тедди решил потренироваться, а уж потом охотиться на кроликов, и решение оказалось верным, потому что выяснилось, что как следует прицелиться не так-то просто. Плохо было то, что он то и дело терял стрелы. Поначалу он об этом не задумывался, даже когда найти стрелу не удавалось, и только когда остались последние две, стал искать старательнее, но в этом лесу, где столько папоротников, сухих листьев и всякой травы, стрелы словно сквозь землю проваливались. Не сумев найти даже самую последнюю, он вернулся на поляну и влез в палатку, проверить, нет ли там еще, но больше стрел не было. Тогда он принялся за поиски чего-нибудь съестного – сэндвичи с джемом, казалось, были съедены давным-давно. Нашел несколько яиц и сковородку и решил развести костер. Неподалеку от палатки было место, где явно разводили костры. Он набрал сухих веток, а на растопку пустил страницы какой-то тетради, которая нашлась в палатке. В разгар разведения костра явился Кристофер – так неожиданно, что Тедди не успел даже толком вылезти из палатки. До одиннадцати – времени, на которое они договаривались, – было еще далеко.

Накануне вечером за ужином Кристофер почти ничего не ел – мало того, что болела голова, так еще и два передних зуба пошатывались, и когда он пытался откусить что-нибудь, они как будто болтались во рту, вызывая легкую тошноту. После еды он сразу извинился и ушел наверх. Войдя в комнату, он бросился на кровать, не заметив, что на ней лежит какая-то шляпа, которую он, конечно, смял. Вскочив, он попытался вернуть ей прежнюю форму, но ничего не получалось, шляпа так и осталась со вмятиной. В конце концов он положил ее на стул в темном углу комнаты, надеясь, что хозяин ничего не заметит до утра, и по коридору дошел до тесной кладовки, где ему стелили постель. Но заснуть так и не смог. Видимо, быть отказником – значит ни на минуту не терять самообладание, потому что едва это произошло, он просто бросился на Тедди, не задумываясь, и это было ужасно. Но как можно ручаться, что никогда не потеряешь самообладание? И как, черт возьми, быть с Тедди? Рассказать ему все? Но он предчувствовал, что идею побега Тедди не одобрит, а значит, почти наверняка расскажет остальным, куда они подевались. Однако теперь, когда Тедди известно их убежище, он все равно проболтается, верно? Может, перенести лагерь на другое место? Эта задача казалась почти неосуществимой: понадобилось две недели, чтобы собрать здесь припасы, и это место подходило идеально. Ставить палатку там, где нет ручья, бессмысленно, а это значит, что куда бы он ни перенес лагерь, Тедди пройдет по следам и найдет его. Его – а как же Саймон? С тех пор как прошел сбор по поводу ветрянки, он понял, что у Саймона не на все сто процентов лежит душа к предстоящему приключению. Да, в школу Саймон не хотел, но из-за ветрянки отъезд отложили, вдобавок он считал, что если будет война, занятия в школе отменят и никуда уезжать вообще не придется. Поэтому Кристофер продолжал делать вид, что все идет по-прежнему и они намерены сбежать вдвоем, но Саймона в расчет уже не принимал. Возможно, удастся найти другой ручей в другом лесу… но его время на исходе, к тому же он знал, что другого такого же удобного места в пределах досягаемости нет.

Ему казалось, что он с отчаянием и безнадежностью перебирал возможные решения всю ночь, но, видимо, все-таки заснул, потому что когда утреннее солнце разбудило его, было уже половина седьмого, так поздно он обычно не просыпался, а когда он сошел вниз, то услышал, что слуги уже завтракают. Из пакета с сухими завтраками он зачерпнул пригоршню «грейпнатс» и устремился в лес.

После пробуждения ему вдруг показалось, что решение есть – его не может не быть. Мирные люди в конце концов всегда побеждали: для этого им достаточно всего лишь быть мирными и убедительными, не складывая оружия. Забавное выражение, подумал он. Оружие – последнее, с чем он готов иметь дело, и кроме того, никакого оружия у него нет. Им воспользовался Тедди, а не он.

Надо попытаться понять, чего на самом деле хочет Тедди, думал он, пока трусил по дороге, или чего он хочет больше всего, а потом, пожалуй, найдется и какой-нибудь способ исполнить его желание, и тогда все будет в порядке. Если ему нужна палатка и часть припасов, можно поделиться. А если Саймон, чтобы вместе идти в поход? Саймон гораздо младше, он не в том положении, чтобы иметь что-нибудь против решений, которые касаются его, – ладно, он получит Саймона. Если речь идет о территории, они каким-нибудь образом придут к соглашению. Если они составят соглашение или договор, тогда Тедди придется выполнять его условия, если он под ними подпишется, и он, конечно, выполнит их, если подпишется. Он, Кристофер, извинится за драку и за то, что вспылил, а потом они, как разумные люди, займутся составлением справедливого соглашения.

Чего он не ожидал, так это увидеть, что Тедди уже в лагере, а не там, где они должны были встретиться – как договорились, возле конуры в одиннадцать: ничего подобного. А когда выяснилось, что Тедди стрелял из его лука и растерял все стрелы, его вновь охватила страшная, недопустимая ярость, но на этот раз он подавил ее в себе и сумел извиниться за драку, а потом сказал, что запишет условия Тедди, чтобы внимательно рассмотреть их. В палатке он обнаружил, что его драгоценная тетрадь со всеми списками разорвана и часть списков пропала. Еще одно испытание. А когда он примирился и с этим возмутительным бесчинством (любой может развести костер без бумаги, надо только знать, как) и сел, чтобы выслушать Тедди, оказалось, что условия Тедди со вчерашнего дня таинственным образом изменились к худшему…

Зоуи проснулась, когда Айлин внесла поднос с чаем, но не открывала глаз, пока горничная не поставила осторожно поднос на тумбочку рядом с ней, не раскрыла шторы и не произнесла вполголоса, что уже половина восьмого. Руперт рядом с Зоуи крепко спал. Она села и налила чаю им обоим. Каждое движение причиняло боль, больно было до сих пор, и когда Руперт прошлой ночью занимался с ней любовью, она напоминала пытку, но Зоуи знала, что сумела скрыть это от него. Если бы пришлось терпеть только боль, думала она, – это были бы пустяки, я ее заслужила. Но дело заключалось не только в этом: он был таким доверчивым, нежным и внимательным к ее удовольствиям, а она отплатила ему за все новой ложью. В ней смешались благодарность, боль и осознание собственной низости. Казалось, ее тело от сердца отделяет бездна, и она сознавала только желание покаяться, рассказать ему все, понести наказание, заслужить прощение и начать все заново. Но признаться ни ему, ни кому-нибудь другому она не могла: если бы ее изнасиловали, тогда другое дело, но это было совсем не насилие, и она просто не могла ни солгать о нем, ни рассказать всю правду. Вот это и есть мое наказание, думала она. Необходимость лгать всю оставшуюся жизнь.

– Дорогая, какой у тебя трагический вид! Что случилось?

Отвернувшись за его чашкой, она почувствовала, как слезы жгут глаза.

– Я была недостаточно заботлива с мамой, – пробормотала она, вспомнив, что и это правда.

Он принял из ее рук чашку.

– А я ручаюсь, что это не так, детка. Потому ты и выбилась из сил. Как ты смотришь на то, если я принесу тебе чудесный завтрак в постель?

Она покачала головой, сожалея о том, что он по-прежнему так добр к ней.

– Я тут подумал: может, хочешь съездить со мной сегодня утром в Гастингс? Мне нужны еще краски, и пара кистей не помешала бы, если найдутся приличные, – он помнил, как она любит маленькие вылазки вместе с ним.

– А я собиралась помочь Дюши с обстановкой коттеджа. Рейчел говорила, что к вечеру надо закончить еще целую кучу дел. – Мысль о том, что придется провести наедине с ним целое утро, показалась ей невыносимой.

– Дорогая, но чем же ты сможешь помочь? Я же знаю, как тебе ненавистны все эти хлопоты. Уверен, от тебя и не ждут помощи.

– Пожалуй. – Никто от нее ничего не ждет, с тоской подумала она.

– Ну хорошо, решим после завтрака. Пойду попробую принять ванну. А ты хочешь? В смысле, ванну?

– Нет, я принимала вчера вечером, – ее руки выше локтя были покрыты синяками, она не хотела, чтобы он их увидел. Когда он ушел, она поднялась и быстро надела старые слаксы и рубашку Руперта, а волосы завязала сзади обрывком черной ленты. И присела к туалетному столику, думая о том, что вчера в это же время собирала вещи в квартире матери и пыталась представить, как будет смотреть в глаза Руперту. А теперь, двадцать четыре часа спустя, она вернулась в супружескую жизнь, будто ничего и не было, сидела в знакомой комнате, которую в первый приезд сочла старомодной и унылой, а теперь эти обои в огромных фантастических павлинах, хлопковые шторы в турецких огурцах, толстая белая кружевная дорожка на туалетном столике, простая палисандровая мебель, гравюры со сценами Британской Индии, турецкий ковер в тусклых тонах и крашенные морилкой вощеные половицы вокруг него, – все казалось знакомым, утешительным, даже роскошным по сравнению с вымученной элегантностью материнской квартиры. Как она всегда ненавидела ее и ее предшественницу, где жила до замужества! А теперь до нее дошло, что, возможно, и мать недолюбливала эту квартиру, но безденежье помешало ей подыскать ту, которая была бы ей по вкусу, каким бы он ни был. И что главная причина ее выбора – нехватка денег, чтобы быть собой. Ее мать работала, чтобы отправить ее в хорошую школу, тратила на ее одежду и развлечения больше, чем на себя. «А я просто брала все, что только могла, а потом бросила ее», – думала она. И никогда не заботилась о ней, никогда не была благодарной, и вдруг она с потрясением и стыдом осознала, что, старея и слабея, мать начала ее побаиваться, и она, Зоуи, это знала, но ей было все равно, она принимала это спокойно и самодовольно – тем легче ей было дозировать визиты, телефонные звонки, любое, даже самое ничтожное внимание. Она просто обязана измениться, хоть как-нибудь. Но как? Ей вспомнилось, как Рейчел, Сибил, Вилли, а иногда и Дюши говорили о детях, когда те вели себя скверно: «Такая фаза», но речь шла всегда о детях и о каком-то одном недостатке. А ей двадцать три, и, похоже, ей надо меняться полностью.