Элизабет Говард – Беззаботные годы (страница 73)

– Я не трус!

Саймон выполз из палатки: они стояли, гневно глядя друг на друга. Тедди побагровел, Кристофер стал бледным от ярости. Выхватив свой перочинный нож, Тедди открыл самое большое лезвие. Господи, мелькнуло в голове Саймона. Ему нельзя хвататься за нож, ведь у Кристофера нет ножа. Неужели он настолько подлый?

Но Тедди шагнул к палатке, ударил ножом в крышу и проделал в ней большую дыру. С невнятным воплем ярости Кристофер бросился к нему.

Схватка на равных, сделал вывод Саймон. Хоть Кристофер и был годом старше Тедди, крепостью сложения он не отличался, и кроме того, Тедди в школе научился боксу. Но руки у Кристофера были длиннее, и он боролся, стараясь сбить Тедди с ног, поэтому стоило только Тедди приблизиться для удара, ему грозила опасность очутиться на земле. В ярости оба забыли об осторожности, и два удара Тедди пришлись в лицо Кристофера. Из носа хлынула кровь, один глаз стал как-то странно косить.

Драка кончилась потому, что Кристофер ухитрился схватить Тедди за правое плечо, приподнял, повернул и швырнул на землю с такой силой, что у Тедди перехватило дыхание. Секунду Кристофер стоял над противником, тяжело дыша, потом отвернулся и направился к ручью, чтобы умыться. Когда Тедди наконец отдышался, он заявил:

– Ладно, я скажу тебе мои условия. И будь я проклят, если не запишу их. Если не согласишься на них к одиннадцати часам завтрашнего утра, я объявлю войну! – Он поднялся, потирая правое плечо, и зашагал прочь. На Саймона он даже не взглянул.

Стало тихо. Саймон подобрал нож Тедди и принялся осматривать палатку. Дыра была не очень большая, они могли бы зашить ее или подложить изнутри прорезиненную ткань, так что дождь, если он и пойдет, не навредит припасам, сложенным внутри. Наконец Саймон направился к Кристоферу, стоящему на коленях у ручья. Сняв рубашку, он намочил ее и обмывал лицо; спина у него была костлявая и белая, и он совсем не походил на человека, способного победить в драке.

– Ты здорово дрался, – сказал Саймон. – Честная была победа.

Кристофер перестал тереть лицо рубашкой, и Саймон увидел, что у него не только заплыл глаз и красная струйка все еще течет из носа: Кристофер плакал. Саймон присел рядом с ним на корточки. Когда кто-нибудь плачет, важнее всего – подбодрить его, чтобы он перестал.

– Нам просто крупно не повезло, вот он и нашел нас, – объяснил Саймон. – Но он никому не скажет, вот увидишь. Он хочет к нам. А палатку можно зашить.

Но Кристофер, вытерев нос кулаком и взглянув на измазанные кровью костяшки, возразил:

– Я же собирался выступать против драк. А сам ее развязал! – Его здоровый глаз, полный отчаяния, выглядел чуть ли не хуже подбитого.

– Вообще-то это он начал. Но теперь у нас есть условия, и мы можем их обдумать.

– Да. Надо провести переговоры.

Саймон не ответил. Он думал, не кончатся ли переговоры тем, что им придется уступить желанию Тедди.

К ужину в Милл-Фарм собралось одиннадцать человек: Вилли пригласила Руперта и Зоуи, опасаясь, что иначе Эдварду будет неуютно в кругу ее родственниц, и мисс Миллимент. Заботясь о Кристофере, она позвала и Тедди, но Кристофер забыл передать ему приглашение, пока не стало слишком поздно. Джуди, Невилл и Лидия демонстративно улеглись в постели, но лишь пока Эллен не ушла помогать Эмили мыть посуду на кухне, а потом затеяли чреватую ссорами игру в больницу, в которой Лидия была пациенткой (с ветряной оспой), Джуди – медсестрой, а Невилл – врачом, но лишь потому, что он мальчик. Но даже без них, с одиннадцатью едоками, расположившимися вокруг стола в узкой длинной комнате, передавать и раскладывать овощи было непросто, в чем убедилась Филлис, прибывшая дневным поездом.

Вилли усадила мать между собой и Джессикой: леди Райдал весь день вела себя так, будто смерть тети Лины, с которой она ни разу не виделась, стала для нее личной трагедией, а выход к ужину (появление на публике в глубоком трауре) – мужественной уступкой, заслуживающей постоянного сочувствия и поддержки. Джессике это удавалось прекрасно, она сразу взяла приглушенный, чуть религиозный тон, какого от нее и ждали, и тем самым взбесила сына и дочь, но по разным причинам: Кристофера потому, что он не выносил притворства, а Нору потому, что это кощунство – кривить душой, ссылаясь на Бога. Кроме того, Вилли изловчилась посадить Эдварда между Зоуи и Анджелой, надеясь смягчить влияние старших участников застолья, но Анджела, одетая в бесформенное бледно-серое платье и не удосужившаяся накраситься, помалкивала и выглядела настолько изможденной, что даже ее мать сказала: «Дорогая, искренне надеюсь, что не ты будешь следующей жертвой ветрянки». Но Анджела ответила, что у нее просто раскалывается голова от боли. У Зоуи, которая обычно кокетничала с Эдвардом (разумеется, в рамках допустимого), тоже был довольно болезненный вид, и Эдварду пришлось завести разговор о подбитом глазе Кристофера: «Ого, старина, какое у тебя тут украшение! Откуда оно?» И Кристофер уже в четырнадцатый раз объяснил, что свалился с дерева. Нора знала, что это ложь, и гадала, что же случилось на самом деле. Подрался с кем-то, думала она. Крис был вспыльчивым, но отходчивым. Самой большой удачей застолья, к удивлению Вилли, стали Руперт и мисс Миллимент, которая с неподдельным восхищением отзывалась сначала о французской живописи, а в дальнейшем – и обо всей прочей. Руперт, который до этого встречался с мисс Миллимент только однажды, когда Клэри начала брать у нее уроки, был очарован этой удивительной дамой, одетой в цвета спелого банана, присутствующие на картинах множества живописцев, которых Руперт особенно любил. Но Луизу, сидящую напротив них, словно заворожили крошки шпината и рыбы, накапливающиеся в складках подбородков мисс Миллимент. Она украдкой делала такие жесты, будто что-то вытирала, пытаясь поймать взгляд наставницы, что с такого расстояния было, конечно, невозможно. А Нора нырнула под стол, выбралась обратно с салфеткой мисс Миллимент и подала ей со словами:

– Я уронила салфетку и, кажется, нашла заодно и вашу: когда ешь рыбу, без нее не обойтись, правда?

Мисс Миллимент сразу же поняла намек и вытерла большую часть лица, а потом, немного подумав, и свои маленькие очки в стальной оправе.

– Благодарю вас, Нора, – произнесла она.

А Луиза, разъяренная тем, что не она додумалась до такой тактичной и впечатляющей уловки, поспешила спросить:

– Но вам ведь, если не ошибаюсь, нравится и китайская живопись, мисс Миллимент? Помните великолепный рисунок с тремя рыбами на выставке, куда вы нас водили?

– Да, действительно, Луиза. Кажется, вам он понравился больше всех, не так ли? Изысканный рисунок пером – такой простой и совершенный. Как вы думаете, – продолжала она, понизив голос, – в целях безопасности из наших лондонских галерей вывезут хотя бы некоторые из шедевров? Было бы отрадно знать.

– Вы имеете в виду, в случае войны? – уточнил Руперт. – Полагаю, большинство экспонатов разместят в подвалах. Если, конечно, не превратят их в бомбоубежища.

Эдвард нахмурился, глядя на брата: он считал неуместным обсуждать «ситуацию» в присутствии пожилых дам и детей.

– Делай что хочешь, только лошадей не пугай, – произнес он фразу, которой в семействе Казалет подавали сигнал, что пора умолкнуть.

Но Луиза, которая этого не знала, отозвалась сразу же:

– Это слова миссис Патрик Кэмпбелл, но если не ошибаюсь, речь шла о какой-то грубости. Во всяком случае, не о войне.

– Кто это – миссис Патрик Кэмпбелл? – спросила Зоуи, и Руперт взглянул на нее, удивленный не столько ее неосведомленностью, сколько готовностью признать ее публично.

– Актриса, но давняя. Наверное, можно так сказать, потому что это было еще до автомобилей.

Тарелки убрали, Филлис принесла два больших летних пудинга на подносе, который поставила перед Вилли.

– Ура! – оживился Эдвард. – Мой любимый пудинг. А тебе надо было приложить к глазу сырой стейк, – добавил он, поворачиваясь к Кристоферу, который, как заметила Нора, от этого совета слабо позеленел.

– Фу, гадость! – воскликнула она. – Во всяком случае, у нас была только рыба, а от нее, по-моему, мало пользы.

– Ну, не знаю, – задумчиво протянула Луиза. – Это все-таки лучше, чем получить тухлой рыбиной в глаз.

– Чрезвычайно глупое замечание, – заявила мисс Миллимент, которая выпила бокал вина и была не в себе, то есть чувствовала себя лучше, чем обычно. – Естественно, что угодно было бы лучше.

– Еще хуже было бы получить в глаз мокрой медузой, – Нора захихикала.

– Какое скотство! – Анджела повернулась к бабушке за поддержкой, но леди Райдал, чья двойная нить бус из горного хрусталя раскачивалась в опасной близости от летнего пудинга, выпрямилась и заявила:

– Анджела, милочка, девушки не произносят таких слов, как «скотство» или «свинство». Тебе следовало сказать «ужас», если ты это имела в виду.

– Возьми сливок, – сказал Эдвард, подмигивая ей, но ее переполняло отчаяние, и она на него даже не взглянула.

Беспокойный ужин Полли и Клэри состоялся у них в комнате. Клэри было намного лучше, хотя зуд еще не прошел, но она отчаянно скучала. В тот день она написала пять рассказов – предполагалось написать семь, по одному на каждый смертный грех, – а теперь ей опять стало скучно, потому что она слишком устала, чтобы заняться чем-нибудь увлекательным. Полли изо всех сил старалась не говорить с Клэри о войне, поэтому не могла придумать, что еще сказать. В комнате господствовал Оскар. Несмотря на обильный ужин из потрохов с молоком, он ясно дал понять, что ужин девочек ему более по вкусу. Точно так же он отнесся и к своей лежанке, и хотя Полли уже несколько раз относила его туда, он отказывался даже сидеть на ней и только ждал, когда она перестанет придерживать его, чтобы сразу выпрыгнуть. Он умывался лапками в белых носочках, изредка прохаживался языком цвета свежей розовой ветчины по густому серому меху на боках, хоть он был в безукоризненном порядке. Полли позвала его по имени, он прекратил свое занятие, взглянул на нее сибирскими топазовыми глазами, а потом запрыгнул на кровать Клэри и начал устраиваться на ее тетради, хрустя бумагой.