Элизабет Говард – Беззаботные годы (страница 57)

Поскольку игра в альтруизм продолжалась, это был шах и мат.

Сид села на углу Трафальгар-сквер на свой пятьдесят третий автобус и наверху заняла место впереди справа. Прежде чем подняться, она заплатила четыре пенни за билет; теперь, если повезет, ее не потревожат до конца поездки. Она уселась, высморкалась и попыталась вести себя, как это называла Рейчел, благоразумно. И как почти всегда в таких случаях, сразу же погрузилась в негодование, горькое и нескончаемое, таких масштабов, которые она старательно скрывала от своей милой Р. Сид понимала, что Бриг слепнет, и это ужасно для него, но почему именно Рейчел должна за ним ухаживать? Ведь у него есть жена, верно? Может, Дюши для разнообразия выполнит свою часть обязанностей? Однако эта мысль, похоже, никогда и никому из них в голову не приходила. Дюши вполне могла читать ему вслух, в случае необходимости – писать под его диктовку, помогать ему с письмами и водить по дому. Почему же Рейчел считает, что ее родители, причем оба, настолько зависят от нее? Почему они не понимают, что она имеет право на собственную жизнь? Сегодня Рейчел завела речь даже о том, чтобы бросить работу в «Приюте малышей», поскольку с Бригом приходится проводить столько времени, что ни на что другое его просто не остается. А если от работы вне дома она все-таки откажется, разом исчезнет единственная уважительная причина для отлучек во время бесконечных каникул. В полном соответствии с викторианскими представлениями о роли незамужней дочери. На секунду Сид представила себе, что Рейчел могла бы выйти замуж, следовательно, избежать этой тягостной участи, но представлять, как к Рейчел прикасается кто-то другой, да еще мужчина, было еще хуже. Возможно, появились бы дети, и от них Рейчел не смогла бы отделаться никогда. Но если бы ее муж умер или ушел к другой, она, Сид, могла бы помочь Рейчел с детьми, и они жили бы все вместе. О, нет, вряд ли: сразу нарисовалась Иви со своими недомоганиями, зависимостью, безнадежными влюбленностями в совершенно неподходящих людей, которые не замечали чувств Иви к ней, и даже представить было невозможно, чтобы они их заметили. У Иви не было никого в целом мире, кроме Сид, как она часто повторяла. По той или иной причине ей не удавалось удержаться ни на одной работе; она завидовала жизни Сид, если та не затрагивала ее собственную. Денег у нее не было, вдвоем они перебивались школьным жалованьем Сид, ее же частными уроками и крохами, которые время от времени вносила в бюджет Иви. Мать оставила им домишко в Мейда-Вейл и больше ничего. Нет, она тоже связана – в буквальном смысле слова связана крепче, чем Рейчел. Но ей недоставало доброты Рейчел: неволя остро раздражала ее, она сомневалась, что будь Рейчел свободна, сама она не обошлась бы с Иви самым скверным образом: оставила бы ей дом и велела больше ни на что не рассчитывать. Но Рейчел не согласилась бы на такое. В памяти всплыло лицо Рейчел в чайной, в тот момент, когда она произнесла: «Я предпочла бы тебя всему миру». Тогда она так растрогалась, что прибегла к какой-то мюзик-холльной лихости, но теперь, когда осталась одна, это мучительное заявление, запавшее глубоко ей в душу, стало для нее поистине бальзамом. «Она и правда любит меня – не кого-нибудь, а меня – она выбрала меня! Чего еще я могу пожелать?» Ни черта.

Ощущение собственного богатства и удачливости оттого, что ее так любят, помогло ей продержаться весь жаркий и унылый вечер: от рыбной запеканки, приготовленной Иви, несло мокрым бельем, Иви настойчиво допытывалась, чем Сид занималась весь день, а когда Сид сварила приличный кофе, Иви полезла к ней в сумочку за сигаретами (свои у нее вечно кончались – ей было лень выйти и купить их самой) и нашла ломтик кекса с грецкими орехами. «А это что еще такое у тебя тут в сумке? О, кекс с грецкими орехами! Обожаю ореховый кекс, это Рейчел дала его тебе. Ты не против, если я только крошечный кусочек? Знаю, что для моей язвы вредно, но так хочется хоть чуточку полакомиться!» – и съела его, вперив взгляд бледных, хитрых, тревожных глаз в лицо Сид в поисках малейшего признака отказа или обиды. Сид не выдала ни того, ни другого: всякий раз, когда ее жалость или привязанность угасала, она воскрешала в памяти все тот же зыбкий и легкий тон, и ей удавалось оставаться прохладно-добродушной.

После ужина они перенесли поднос с кофе в душную тесную гостиную, настолько загроможденную роялем, что в ней едва хватило места двум ветхим старым креслам. Духота стояла там такая, что Сид распахнула застекленные двери в садик за домом. В нем помещалась только гигантская липа и квадратик газона, некошенного уже несколько недель. Кипрей и мелкие астры цвели на узких клумбах вдоль стен из черного кирпича; на усыпанной гравием дорожке, отделяющей клумбы от газона, разрослись одуванчики и мокрица. Этим садом не пользовались и не любили его. Чугунная балюстрада и ступени, ведущие от застекленных дверей, проржавели, облупившуюся краску с них давно пора было счистить. Если их не пригласят в Хоум-Плейс, подумала Сид, надо обязательно посвятить часть каникул мелкому ремонту. О бесконечно более заманчивой возможности сказать Иви она не осмелилась, потому что ее разочарование, а также бесконечное пережевывание обиды, если их так и не пригласят, будут невыносимы. И кроме того, Уолдо мог так и не уехать на гастроли. Евреев-музыкантов из его оркестра явно тревожило происходящее в некоторых странах Европы, и, судя по всему, гастроли будут укорочены, если не отменены совсем. А в этом случае Иви захочет остаться в Лондоне и с ней не поедет. Сид вернулась с пыльного и теплого садового воздуха в еще более пыльное тепло комнаты и спросила, не слышно ли новостей о гастролях.

– Он не хочет брать меня. Я как раз сегодня утром спрашивала. Наверное, из-за жены. Она ужасно ревнивая, вечно заходит в комнату, когда он диктует. Какая нелепость!

И впрямь нелепость. Но Сид рассудила, что бедняжка уже вряд ли в состоянии различать потенциальные угрозы, поскольку ее муж славился своими романами на стороне – помимо внезапных и коротких связей, он, как было всем известно, содержал двух любовниц, и одну из них всегда брал с собой, отправляясь за границу. Кажется, о существовании этих любовниц не знала только Иви – точнее, отказывалась поверить в то, что считала злостными сплетнями. На самом деле она имела в виду, что его жена, бывшая оперная певица Лотти, ни разу не дала им шанса сделать происходящее отнюдь не нелепостью. Уолдо целовался с каждой женщиной в пределах его досягаемости, и конечно, целовался с Иви, которая, не утерпев, рассказала об этом Сид. Это случилось полгода назад, и теперь она считала, что лишь непреодолимые сложности ситуации стоят между ней и счастьем вселенских масштабов. (К этим сложностям она относила героизм Уолдо: по мнению Иви, необъятная и угрюмая Лотти была крестом, который ему приходилось нести.)

Иви раскинулась в своем кресле, на подлокотнике которого рискованно пристроила открытую коробку сливочного шоколада, и время от времени протягивала руку, ощупью находила конфету и отправляла ее в рот. Она очень любила сладкое и была подвержена частым приступам разлития желчи, которые, как и желтоватый цвет лица и сальная кожа, никогда не приписывала этому пристрастию. В этом отношении она была полна решимости, поскольку в эмоциональной жизни ничему не училась на своем опыте. Она чудовище, думала Сид, но думала покровительственно. С тех пор, как Иви родилась, когда Сид было четыре года, она была приучена считать, что Иви приходится идти скорее наперекор обстоятельствам, нежели собственной натуре: она всегда была болезненной, и перенесенные в раннем детстве сильная корь, острый аппендицит и перитонит ослабили ее тело и развили способности к манипуляции настолько, что она нисколько не сомневалась в особом отношении ко всему, что делала или не делала, в итоге последствия удерживали ее в состоянии вечного недовольства.

Сейчас она зевала – один зевок начинался раньше, чем успевал закончиться предыдущий, – и восклицала приглушенно-гнусавым голосом, каким обычно говорят зевающие, что в вероятности грозы нет никаких сомнений.

– Ты обещала подровнять мне волосы, – продолжала она и томным жестом провела по своей челке. – Она слишком отросла, только не подрезай так коротко, как в прошлый раз.

– Ну, сегодня я стричь тебя не буду. И вообще, сходила бы ты лучше к парикмахеру: я могу изобразить только стрижку «под горшок».

– Ты же знаешь, я терпеть не могу заниматься такими делами сама. А в свою парикмахерскую ты меня с собой не берешь.

– Иви, я тебе в сотый раз объясняю: к дамскому мастеру я не хожу. Там, где бываю я, женщин не стригут.

– Но ведь стригут же тебя.

На это Сид не ответила, а Иви добавила:

– Если бы ты решила сделать каре, могла бы сходить и в женскую парикмахерскую.

– Я не хочу каре. Просто люблю короткие стрижки. И хватит об этом, Иви.

Иви выпятила нижнюю губу, хмуро умолкла, и в паузе послышалось далекое, но отчетливое ворчание грома. Сид снова поднялась и подошла к окну.

– Господи, только бы дождь! Хоть немного воздух посвежеет.

Как Сид знала заранее, Иви продолжала дуться, пока ей не предложили партию в безик, на которую она нехотя согласилась. «Три партии, на два выигрыша из трех, – думала Сид, – а потом я смогу уйти в постель и написать ей».