Элизабет Говард – Беззаботные годы (страница 59)

К тому моменту, когда пирог со сливами был полностью уничтожен, младшим участникам ужина не терпелось выйти из-за стола: Саймону, Кристоферу и Тедди – потому что бессмысленно сидеть за столом, на котором все уже съедено; Луизе и Норе – потому что они торопились возобновить разговор с глазу на глаз, а Анджеле – потому что ей хотелось, чтобы Руперт увидел больше, чем она могла продемонстрировать ему, сидя за столом. Женщины тоже были готовы уйти, поскольку Бриг увлекся своим сокрушительно прелестным стилтоном – Кристофер не ожидал, что он совершит такой добрый поступок, позволит червячкам есть из его тарелки то же самое, что ест он сам, – и изложением своих взглядов на мистера Чемберлена: по его мнению, как премьер-министр он в подметки не годился мистеру Болдуину, от которого не следовало избавляться, загоняя на самый верх, как он выразился. Дюши удивила всех заявлением, что всегда недолюбливала мистера Болдуина, но ни в коем случае не считает вступление в должность мистера Чемберлена переменами к лучшему. На что Руперт ответил: «Дорогая, всем известно, что на самом деле ты восхищаешься лишь Тосканини, а широкая британская общественность никогда не примет его на этом посту, так что ты обречена на разочарование», и прежде, чем она успела возразить, что даже она не настолько глупа, гром, который до тех пор периодически ворчал вдалеке, вдруг грянул прямо над их головами. Сибил вскочила, чтобы посмотреть, не разбудил ли он Уиллса, и как по сигналу, женщины и дети стали расходиться, оставив Брига и его сыновей с портвейном.

В холле они услышали, как дождь барабанит в слуховое окно, а через несколько минут Луиза и Нора, занятые поисками макинтошей, в которых могли бы добежать до дома под дождем, столкнулись с Клэри и Полли в насквозь промокших ночных рубашках.

– Где это вы были? – спросила Луиза, хотя уже знала ответ: устроили себе ночное пиршество в каком-нибудь уютном уголке, как в прошлом году она сама вместе с Полли.

– Устраивали ночной пир, – ответила Полли. – А где все? Нам надо пробраться наверх, чтобы нас не заметили.

Ей показалось, что Луиза, как это ни печально, говорит совсем как взрослые и вряд ли поможет.

Дождь прекратился рано утром, день начался с белого тумана и был признан неподходящим для поездки на пляж. Клэри попыталась подбить остальных на бунт, но хотя все согласились, что это чудовищная несправедливость, никто не возражал против нее настолько, чтобы что-нибудь предпринять.

– А что мы можем? Мы же не водим машину, – резонно указала Полли.

Тетя Рейчел объявила, что миссис Криппс нужно много ежевики для джема, и тому, кто наберет больше всех, достанется приз, поэтому семеро старших детей отправились собирать ягоды, вооружившись мисками и корзинами. Бексхилл ночью сдох; Невилл не поверил Эллен, но тетя Вилли, приведенная посмотреть на неподвижную белую кляксу в ванной, сказала, что в его смерти нет никаких сомнений.

– Но ведь ему не было больно? – живо спросила Джуди. – Или все-таки было?

Вилли поспешно заверила, что боли он не почувствовал.

– Тогда что же произошло? – допытывался Невилл. – Как он мог взять и перестать быть живым?

– Он просто испустил дух, – объяснила Лидия. – Умер. Так бывает со всеми, – вид у нее был испуганный. – Совершенно обычное дело. Или тебя убивают, или ты просто умираешь. Перестаешь быть. Больше ничего не можешь поделать. Ты просто… дух.

Эти объяснения никого не успокоили, Вилли ясно поняла это и предложила устроить торжественные похороны. От этих слов все заметно оживились и остаток утра были заняты делом.

Миссис Криппс сидела у себя в кухне, выдавая сухое печенье Тонбриджу, который заглянул на чай в середине утра: его язву, разыгравшуюся с помощью свирепо зажаренного миссис Тонбридж завтрака, могло успокоить лишь печенье и возможность излить душу. Миссис Криппс не стала высказываться по адресу миссис Тонбридж, но выслушала уклончивые сведения о ней с бесстрастным интересом, который, тем не менее, не оставлял никаких сомнений в том, на чьей она стороне.

– Понимаете, здесь тихо. Это действует ей на нервы.

– Оно и видно, – она развернула Sandy express на безукоризненно чистом столе. Заголовок гласил: «С завтрашнего дня кризис откладывается на неделю. Никаких сенсаций не ожидается». Она высыпала горку красной фасоли из корзины на газету.

– Хотите еще чашечку?

– Я бы не отказался.

Она прошла к плите и долила коричневый чайник для заварки водой из большого чугунного чайника. Неплохой у нее бюст, думал Тонбридж, жалея себя. Бюст миссис Тонбридж никогда не был ее отличительной чертой.

– На днях я водил ее выпить в местный паб.

– А, вот как?

– Она сказала, что и там слишком тихо. Само собой, здешний паб не то что городские.

– И никогда таким не будет. – Миссис Криппс бывала в Лондоне всего раз или два, в тамошних пабах – никогда, а после смерти Гордона ее и в местные никто не водил. – Безобразие! – добавила она. Хоть она была не из тех, кто высказывается о людях за глаза, невысказанное осуждение повисло в воздухе многозначительно и лестно. Тонбридж взял последнее печенье и стал наблюдать, как миссис Криппс лущит фасоль. Ее закатанные рукава обнажали мускулистые руки, белые, как мрамор, и резко контрастирующие с кистями, отнюдь не блиставшими белизной.

– Могла бы съездить на автобусе в Гастингс. Походить по магазинам, и так далее.

– Могла бы.

Развивать эту мысль он не стал, поскольку уже обдумал ее и отбросил. Надеялся он лишь на то, что это место она сочтет настолько тихим, что уедет домой, в город, и оставит его с миром. Он тихонько рыгнул, ноздри миссис Криппс дрогнули, но она притворилась, будто ничего не слышала. И решила перевести разговор на что-нибудь несущественное.

– Как думаете, что будет дальше с Гитлером и всем прочим? – спросила она.

– Если хотите знать мое мнение, миссис Криппс, по-моему, все это имеет значение только для газет и политиков. Буря в стакане, нагнетание паники. Для тревоги нет никаких причин. А на случай, если Гитлер зарвется, есть линия Мажино.

– Ну, хоть что-то, – согласилась она, понятия не имея, о чем он говорит. Линия? Что еще за линия? Где? Нипочем бы не подумала, будто бы какая-то линия что-то значит. И она вернулась к праву и обществу. – А если спросите меня, мистер Тонбридж, я так скажу: лучше бы Гитлер ни к кому не лез.

– Да уж, миссис Криппс, но не забывайте, он ведь иностранец. Ну что ж, – он поднялся, – ружья мистера Эдварда сами собой не почистятся. Признаюсь, это было очень мило. Приятное разнообразие. Возможность наконец-то поговорить, – добавил он, чтобы она поняла, что он сделал в ее пользу сравнение с кое-кем другим.

Миссис Криппс вскинула голову, и огромная заколка-невидимка выпала из ее прически на кухонный стол.

– Всегда пожалуйста, – отозвалась она, возвращая невидимку на место.

Вечером соседка матери Зоуи позвонила с известием, что у той сердечный приступ, а присматривать за ней некому. Поэтому на следующий день Руперт повез Зоуи на станцию.

– Я уверена, что задерживаться там не придется, – сказала она, имея в виду, что оставаться у матери ей отчаянно не хочется.

– Побудь там, сколько понадобится. А если ухаживать за ней проще у нас дома, перевези ее туда. – С тех пор, как Зоуи вышла замуж, ее мать переселилась в крохотную квартирку.

– О, нет! Вряд ли ей там понравится, – мысль о том, что придется и ухаживать за матерью, и хозяйничать в пустом доме без помощи Эллен, ужаснула ее. – Уверена, мама предпочтет побыть у себя дома.

– В любом случае, позвони мне и сообщи, как идут дела. Или я тебе позвоню, – он вспомнил, как боится его теща междугородних звонков по телефону. Он донес чемодан Зоуи до кассы и купил ей билет. – У тебя достаточно денег, дорогая?

– Думаю, да.

На всякий случай он дал ей еще пять фунтов. Потом поцеловал ее: благодаря высокой пробковой подошве туфель, ее голова находилась выше над его плечом, чем обычно. Накануне вечером они поссорились, споря в постели о том, стоит ему идти работать в отцовскую компанию или нет. Обнаружив, что он так и колеблется в нерешительности, она попыталась угрозами и насмешками добиться своего, и на этот раз он вышел из себя, а она дулась, пока он не извинился, а потом плакала, пока не вынудила его мириться обычным способом, только это было не так приятно, как всегда. И вот теперь, прощаясь с ним, она сказала: «Я знаю, что ты поступишь правильно» и увидела, как его строгое и усталое лицо озарила улыбка. Он еще раз поцеловал ее, а она добавила:

– Я знаю, что ты примешь верное решение.

К счастью, подъехал поезд, и отвечать ему не пришлось.

Но когда она уехала, а он вернулся в машину, отгоняя чувство блаженного облегчения, то понял, что окончательно запутался во всей этой истории.

Жизнь в одной комнате с Анджелой бесила Луизу и Нору: Анджела вела себя или как кинозвезда, или как школьная директриса, и они не могли решить, что хуже, поэтому задумали переезд. Единственным подходящим помещением была одна из мансард, попасть в которую можно было по узкой крутой лестнице, скрывающейся за дверью чулана. Вскарабкавшись по ней, они очутились в вытянутой комнате с так круто наклоненным потолком, что стоять выпрямившись здесь можно было лишь посредине комнаты. В обеих торцовых стенах помещалось по маленькому окну в свинцовой раме, украшенному пыльной паутиной. Здесь слабо пахло яблоками, пол густо усеивали дохлые синие мухи. Луизу мансарда не вдохновила, а Нора пришла от нее в восторг.