Элизабет Говард – Беззаботные годы (страница 54)
– Ладненько, – Сид взяла кекс, завернула его в бумажную салфетку и сунула к себе в потрепанную сумочку. Рейчел ела – точнее, вяло жевала кусочек тоста с маслом.
– Ты же знаешь, я бы осталась, если бы только смогла.
Ты смогла бы, мысленно возразила Сид, не будь ты так чертовски альтруистична.
– Дорогая моя, я уже смирилась с тем, что ты живешь ради других. Просто мне порой хочется быть одной из них.
Рейчел отставила чашку.
– Но этого не будет никогда! – Последовала пауза, ее лицо вспыхнуло, и краска медленно стала отливать от него под внимательным взглядом Сид. И наконец тоном одновременно и легким, и неуверенным, она, не глядя на Сид, заключила: – Я предпочла бы тебя всему миру!
Сид обнаружила, что не в силах говорить. Она накрыла рукой ладонь Рейчел, а потом, глядя в ее встревоженные и невинные глаза, подмигнула и воскликнула:
– Ой-вэй, как бы нам не упустить твой чертов поезд.
Они заплатили за чай и молча дошли до ограждения перрона Черинг-Кросс.
– Посадить тебя в вагон?
Рейчел покачала головой.
– День был такой чудесный, – выговорила она, силясь улыбнуться.
– Да, ведь правда? До свидания, моя дорогая. Не забудь позвонить, – она коснулась двумя пальцами лица Рейчел, на миг замерла, подставив ей губы и получив краткий трепетный поцелуй. А потом неуклюже повернулась и покинула вокзал не оглядываясь.
– В сущности, дорогая моя, это ужасно несправедливо. Только нам
– Уиллсу тоже.
–
– А нас и не заставляют ужинать вместе с ним. И вообще, он мне нравится. Он же мой брат, – добавила она.
– О, пока его вообще не за что упрекнуть. Но это не отменяет факта ужасной несправедливости. Даже Саймон ужинает в столовой, а ему всего двенадцать. Признайся, справедливостью тут и не пахнет.
– Да, не пахнет. Передай мыло.
Они сидели каждая в своем конце ванны, но не мылись. Скобка с зубов Клэри валялась на полочке красного дерева рядом со стаканами для зубных щеток. Спины обеих были розовыми от солнца, с белыми незагоревшими следами от бретелек купальных костюмов. Ступни после беготни босиком потемнели. Полли намылила свою фланелевую мочалку и начала оттирать ступню.
– Нам надо прекратить мыться в знак протеста, – заявила Клэри.
– А я и так мою только самые грязные места, такие, как ноги. Мама всегда их проверяет.
Клэри промолчала. Зоуи и в голову не приходило поинтересоваться состоянием ее ног, а папа ничего не замечал. В каком-то смысле так было даже лучше, а в другом – хуже. Заметив, как притихла Клэри, Полли подняла голову и поспешила заговорить:
– Отличный получился сбор. Кристофер молодчина. Ты только представь, сколько бабочек! Здорово ты придумала назначить его хранителем отдела естественной истории.
– А если Луизе не нравится, перебьется.
Не говоря ни слова, Полли вылезла из ванны и закуталась в вытертое до нитяной основы полотенце из тех, которые Дюши считала еще вполне пригодными для детей.
– Ты ведь даже вторую ногу не вымыла!
– Не хочу сидеть с тобой в одной ванне. Ты гадкая. Сначала ты против всех, потом против бедного Уиллса, и вот теперь против Луизы. Ты прямо как Ричард III.
– Неправда! – Полли не ответила, и Клэри продолжала: – Честное слово, нет. Дай мне вторую ногу, я сама ее вымою.
– Откуда мне знать, что ты за нее не дернешь и я не упаду? Особенно если ты в таком коварном настроении. Я тебе вообще не верю.
Полли, конечно, совершенно права. Она гадкая. Злобные мысли бурлили в ней, пока какая-нибудь не вырывалась наружу всплеском мерзости, и тогда она чувствовала себя ужасно, совсем как сейчас, – конфузилась и стыдилась того, что она намного хуже Полли, которая никогда ни на что не злилась, особенно на людей.
– Не буду я дергать, – пробормотала она, чувствуя, как глаза наполняются жгучими слезами. К ней на левое плечо легла серая от грязи жесткая ступня.
– Ладно, – сказала Полли. – Спасибо.
Клэри мыла ногу со всей тщательностью.
– Я стараюсь не щекотать, – кротко объяснила она, когда Полли заерзала.
Она знала, что если обращаться с Клэри по-хорошему, она наверняка расплачется, и потому возразила:
– Нет, не стараешься, я точно знаю.
– Спорим, Иисус щекотал апостолам ноги, когда мыл? Их было так много, что он забывал об осторожности.
– А я готова поручиться, что засмеяться они не решались. Ты заметила, что в книгах люди часто вытворяют с волосами то, что вообще невозможно сделать?
– Что, например?
– Ну, как когда Мария Магдалина вытирает волосами ноги Иисусу, или героини вышивают ими носовые платочки. Могу поспорить, волосы просто сгорят, если их погладить! И «Рапунцель, Рапунцель, спусти свои волосы вниз!» Нельзя взбираться по чужим волосам, как по веревке, – это же пытка.
– По-моему, в книге можно написать что угодно.
– А должно быть так, как на самом деле, – сказала Клэри и вылезла из ванны. – Я так и буду делать, когда стану писательницей. Ни за что не стану писать про всякие древние глупости, которые ни на что не годятся.
– Везет – у тебя уже есть карьера! Только скобку свою не забудь.
Клэри поглядела на свою скобку. Только что она была везучей, а уже в следующую минуту – совсем наоборот.
– А я как раз собиралась забыть ее, – горестно призналась она. – Могла бы и промолчать.
– Ты надень ее, – посоветовала Полли. – А потом снова сними, а я промолчу. Как будто все по-честному.
Клэри взяла скобку и с громким щелчком надела ее на зубы. Потом снова сняла. И посмотрела на Полли.
– Ты бы так не сделала, – заметила она. – У тебя было бы все по-честному.
Их взгляды встретились, Полли ответила:
– Извини, но, наверное, и правда не сделала бы. Но тебе не обязательно носить ее.
– А если бы тебе пришлось, ты бы носила. – Она вернула скобку на зубы. – Как же я восхищаюсь твоим характером, – еще печальнее добавила она. От скобки сразу стало больно, она портила все удовольствие от еды. Клэри подняла свое полотенце и чихнула.
– Не вечно же ты будешь ее носить, и по-моему, ты ужасно смелая. Так что когда-нибудь станешь красивая, как картинка.
– А стать доброй, как принцессы из сказок, не получится. Скорее уж как злая и безобразная принцессина сестра. Или кузина.
– Знаешь, что? Когда у взрослых начнется ужин, давай заберем нашу еду с собой в сад и устроим ночной пир на дереве.
– Вот здорово! Только надо дождаться, когда к нам зайдут пожелать спокойной ночи. Сделаем вид, что уже все съели, спрячем еду в кроватях, а потом сбежим.
Они снова стали подругами.
Руперт буквально вывалился из отцовского кабинета, начал было подниматься к Зоуи, потом передумал и направился в гостиную, зная, что там пусто, поскольку Дюши никогда не пользовалась ею до ужина. В гостиной было прохладно, в ней приятно и знакомо пахло душистым горошком: Дюши обожала его и летом всегда расставляла по дому букеты в больших вазах. Жалюзи были еще опущены, преграждая путь солнцу: Дюши, сетовавшая, что комната обращена не к северу, старалась не открывать в ней окна, пока еще сохранялась опасность, что в гостиную заглянет солнце. Руперт подошел к окну, поднял жалюзи, они рывком взлетели вверх и открыли взгляду закат в тревожных оранжево-пурпурных тонах, и пока он смотрел в окно, поезд, похожий на маленькую черную игрушку, старательно пропыхтел вдалеке справа налево. Руперту нестерпимо хотелось поговорить с кем-нибудь, но не с Зоуи, поскольку он точно знал, что она скажет, и его дилемму такой разговор не решал. «Бриг просил меня взяться за работу в компании». – «О, Руп! Это же прекрасно!» – «Пока что он просто предложил мне подумать. Окончательного решения я еще не принял». – «Да о чем тут думать?» И так далее. Случившееся она воспримет только как способ избавиться от финансовых проблем. И ни на минуту не задумается о том, каково это – перестать быть хотя бы отчасти художником и превратиться в дельца, то есть заняться нелюбимым делом, в котором он ничего не смыслит. С другой стороны, он все равно почти не рисует: в учебное время он слишком измотан ежедневными уроками, а каникулы вынужден проводить вместе с Зоуи и детьми, – точнее, тратить на них время. Да, их машина действительно на последнем издыхании, и поскольку визиты Клэри к стоматологу обошлись недешево, вряд ли он сможет позволить себе новую машину в ближайшем обозримом будущем. А когда Зоуи научится водить, ей захочется машину больше, чем что-нибудь еще.
Если же он начнет работать в компании, ему не придется беспокоиться о таких вещах, как покупка новой машины. На каникулах он сможет рисовать… Нет, не сможет. Отдыхать он будет всего две недели в год плюс на Рождество и на Пасху, а если ему не удавалось как следует порисовать во время длинных школьных каникул, то на короткие и надеяться нечего. Зоуи будет ждать от него какой-нибудь экзотики – поездок на лыжные курорты, и так далее. У него мелькнула мысль о художниках-любителях, рисующих по воскресеньям, и еще одна, более мимолетная, – о пути, который проделал Гоген, чтобы стать художником. «Наверное, я все-таки ненастоящий художник, – подумал он. – Живопись надо было ставить во главу угла, а мне это никогда не удавалось». Уж лучше оставить ее раз и навсегда. Скорее бы Рейчел вернулась из Лондона. Поговорить с ней было бы лучше, чем с кем-либо другим. Оба его брата могут воспринять проблему двояко, и это помешает им дать ему ценный совет.