Элизабет Говард – Беззаботные годы (страница 53)

А когда проснулся, солнце уже село, слышались вечерние шорохи и крики птиц. Он надел рубашку и направился к дому. На первом поле было полно кроликов: старшие кормились, молодняк резвился. Он был бы не прочь немного понаблюдать за ними, но это можно сделать и рано утром. Он вновь проголодался. Судя по высоте солнца над горизонтом, чай он пропустил, но если повезет, удастся выпросить какой-нибудь еды у горничных и продержаться до ужина. Он перешел на ровную рысцу. Три кряквы пролетели от реки, огибающей поле, к его лесу: на мой пруд полетели, определил он, может, это даже те самые, которых он видел там в прошлом году. Почему бы мне не пожить здесь, задумался он. Никогда больше не вернусь в Лондон, стану фермером, буду работать в чужих садах или делать еще что-нибудь. Или присматривать за чужим скотом, или за чьим-нибудь домом. Он смотрел под ноги, чтобы не споткнуться на кроличьей норе, но звук выстрела заставил его вскинуть голову и остановиться. Кролики бежали в его сторону, прочь от ворот выгона для лошадей. Грохнул второй выстрел, и кролик на расстоянии нескольких ярдов перекувырнулся, попытался вскочить, страшно заверещал и завалился набок, дергаясь всем телом. Кристофер бросился к нему и дотронулся до шерстки: кролик был теплым и мертвым.

– А мы тебя не видели, понятия не имели, что ты здесь, – дядя Эдвард и Тедди вышли из тени под большим деревом.

– Это я его подстрелил! – Тедди ликовал. Он подхватил за задние ноги кролика, на белом брюшке которого ярко алела кровь. Тедди завертел кролика в воздухе. – Мой первый за эти каникулы!

Кристофер перевел взгляд с отца на сына. Дядя Эдвард снисходительно улыбался, Тедди сиял. Ни тот, ни другой не видели в случившемся ничего особенного, а он знал, как это ужасно.

– Хороший, чистый выстрел, – сказал дядя Эдвард.

– Он вскрикнул, – вырвалось у Кристофера, глаза которого уже начинали жечь подступающие слезы. – Значит, не настолько чистый.

– Дружище, он все равно ничего не почувствовал. Все произошло слишком быстро.

– Ну, а теперь он все равно мертвый, да? – собственный голос показался фальшивым даже ему самому. – Мне пора, – пробормотал он, отвернулся как раз в тот момент, когда слезы хлынули из глаз, и бросился прочь бегом. У калитки он быстро оглянулся. Они уходили к склону возле его леса; видимо, решили попробовать убить еще кого-нибудь. Может, им попадется даже лиса, но так ей и надо. Для них это какое-то дурацкое развлечение, кролики ничего для них не значат. Если бы он поселился в своем лесу, то завел бы лук и стрелы, и время от времени охотился бы на кроликов, но ради пропитания, как делают лисы. Правда, кроликам от этого не легче. Они уже остались далеко позади; меньшее из полей, где не было видно ни единого кролика, он пересек шагом. Неудивительно, что диких животных так трудно увидеть, ждать их приходится часами: все они знают, что люди – враги, и благоразумно убегают или улетают от них. Он попробовал задуматься о смерти: конечно, рано или поздно все умирают, но приближать чужую смерть – это плохо, это, в сущности, убийство, за которое людей вешают, если они убивают других людей, а на войне за это дают медали. Он будет пацифистом, как отец одного мальчика из школы, и скорее ветеринаром, чем каким-нибудь другим врачом, потому что среди людей слишком мало тех, кто готов встать на сторону животных. А потом, увидев репейницу, он вспомнил, как в прошлом году убивал бабочек ради своей коллекции, и был вынужден честно признаться, что и сам он немного убийца. И то, что больше у него нет никакого желания губить бабочек, объясняется просто: в его коллекции уже есть все виды, какие только водятся в здешних краях, так что в его решении остановиться нет ничего похвального. Он ничем не лучше своего кузена, который, в конце концов, годом младше – ему всего четырнадцать. А если он всерьез настроен никого не убивать, ему следовало бы отдать свою коллекцию. Эта мысль наполнила его ужасом: мама подарила ему шкафчик для коллекции с двенадцатью неглубокими ящиками, и он только-только все как следует разложил, разместил каждый экспонат на бледно-голубой промокашке и снабдил маленькой белой этикеткой. А может, отдавать сам шкафчик незачем – он пригодится ему для какой-нибудь другой коллекции. Вся суть заключалась в том, что бабочек он любил и хотел сохранить их, но с неловкостью понимал также, что не в этом суть. Нет никакого смысла заявлять, будто ты против чего-либо, если поступаешь прямо противоположным образом. Он задумался, неужели быть пацифистом так же сложно, только еще хуже; он имел слабое представление о том, чем это чревато, знал только, что Дженкинса дразнят его отцом-пацифистом. Наверное, и над ним будут издеваться, но ему не привыкать: над ним и так смеются за то, что его отец – школьный казначей. Может, с пацифизмом стоит повременить до окончания школы и для начала просто выступать против людей, которые убивают животных по любым причинам, кроме как для пропитания? Но это наверняка означает, что с коллекцией бабочек придется расстаться. А если отдать и шкафчик, маме будет обидно. И он вернулся к тому, с чего начал; отдать-то можно, но все дело в том, что шкафчик ему хотелось оставить.

– Вот и признайся в этом! – в ярости выпалил он вслух.

– В чем признаться? Привет, Кристофер! На музейный сбор придешь? Он как раз сейчас идет в старом курятнике. Тебя любезно приглашают принять участие.

Это была Полли. Задумавшись, он забрел на конюшенный двор Хоум-Плейс, потому что раньше всегда жил там. Полли сидела на невысокой стене вокруг огорода. Она была в ярко-синем платье и хрустела батончиком. У Кристофера чуть не потекли слюнки.

– Хочешь? – Она дала ему куснуть батончик. – Он был огромный.

Он кивнул. А когда наконец прожевал и снова мог говорить, объяснил:

– Я пропустил чай.

– Ой, бедненький! – Она отдала ему весь остаток батончика. И он понял, что просто обязан прийти на музейный сбор.

Руперт отвел машину в Хоум-Плейс и уже ставил ее в гараж, когда услышал, как в квартире над гаражом, недальновидно обустроенной Бригом, миссис Тонбридж закатывает сцену. Еще до того, как Руперт заглушил двигатель, было слышно, как она кричит. А потом раздался звон посуды, и спустя мгновение из квартиры выскочил Тонбридж в рубашке с короткими рукавами, угрюмый и исхудавший сильнее обычного. Он остановился в дверях у подножия лестницы, вытянул из-за уха сигарету и закурил. Его руки тряслись. Руперт, забиравший пляжные полотенца из багажника, сделал вид, будто ничего не слышал, выпрямился и поздоровался с ним.

Тонбридж одним отработанным движением затушил сигарету и сунул ее обратно за ухо.

– Добрый вечер, мистер Руперт. – Багажник по-прежнему был открыт. – Я на обед, сэр.

Он так ничего и не сумел съесть за отвратительным чаем, который Этиль подала ему под жалобы на деревенскую скуку, вдобавок от жареного у него разыгрывалась язва, о чем она прекрасно знала, но ей-то что. Миссис Криппс даст ему чашечку вкусного чаю и маленький кекс, прежде чем он поедет забирать мисс Рейчел со станции. Руперт, догадавшись, что он готов делать что угодно, лишь бы удрать от миссис Тонбридж, предложил ему одну ручку тяжелой плетеной корзины для пикников, и они вдвоем отнесли ее к двери кухни. Руперт обошел вокруг дома и вошел в переднюю дверь. Кабинет его отца был открыт, отец подал голос сразу же, едва услышав шаги Руперта.

– Хью? Эдвард? Это кто из вас?

– Это я, папа.

– А, Руперт, ты-то мне и нужен! Ну, заходи, сынок. Выпей виски. И дверь прикрой. Нам надо с тобой потолковать.

– Дорогая, съешь кекса.

– Пожалуй, мне же будет лучше, если я его все-таки не съем. – Но она увидела, как затуманились глаза Рейчел от понимания и боли, и поспешно добавила: – Не обращай на меня внимание. Мне всегда грустно, когда ты уезжаешь, – она отломила вилкой кусочек своего кекса с грецкими орехами и съела. – Я о том, что было бы неплохо съесть его в автобусе по пути домой.

Лицо Рейчел прояснилось.

– Так почему бы и нет? А еще лучше, возьми с собой в автобус еще один кусок. Возьми мой. Мне совсем не хочется.

Они сидели в Fuller’s на Стрэнде и пили чай перед отъездом Рейчел на поезде в Бэттл. День она провела в городе, сначала на совещании, созванном по поводу сбора средств для «Приюта малышей». Совещание закончилось еще утром, затем она пообедала вместе с Сид – они устроили что-то вроде пикника с ветчиной, булочками и яблоками среди укутанной в чехлы мебели на Честер-Террас. Дом был закрыт на лето, только старая Мэри осталась в обширном, похожем на пещеру цокольном этаже приглядывать за ним. После обеда Рейчел и Сид гуляли в парке рука об руку, обсуждая, как бывало почти всегда, каникулярные сложности, здоровье и душевное состояние Иви и трудности, неизбежные после приезда Сид погостить. Наконец было решено, что Рейчел обсудит с Дюши возможность приезда не только Сид, но и Иви, если дирижер, у которого она работала секретарем, уедет на гастроли и потребность в ее услугах временно отпадет.

– Кекс с грецкими орехами напоминает мне о школьных днях, – заговорила Рейчел. – Дюши возила меня куда-нибудь пить чай, но от тоски по дому я ничего не ела. Так что обязательно забери его с собой, – добавила она.