Элизабет Говард – Беззаботные годы (страница 44)

– Похоже, нас ждет очередная война. – Хью не глядел на него и говорил негромко, почти равнодушно, и это значило, что он не шутит.

– Дружище, дорогой мой, с чего ты взял?

– Ну, посуди сам! Немцы оккупировали Австрию. Этот тип Гитлер повсюду выступает с речами о мощи и власти Третьего рейха. Да еще все эти слухи о том, что немки, поступающие в услужение за границей, проходят курсы пропаганды. Все эти военные парады. Незачем наращивать вооруженные силы, если не собираешься сражаться. Да еще евреи, прибывающие к нам, чаще всего с пустыми руками.

– Как думаешь, зачем они сюда едут?

– Видимо, понимают, что ему они не нужны.

– Именно.

– Вот это я бы не стал вменять ему в вину. В нашем бизнесе мы тоже предпочли бы видеть их поменьше.

Идеей фикс Эдварда было то, что любым успехом их компания обязана ему самому и Старику, а любая неудача вызвана печально известной изворотливостью евреев в делах. Это и вправду была скорее идея, нежели точка зрения, одна из тех сентенций, которые тем больше обретают достоверность, чем чаще повторяет их высказавшийся. Хью с ней не соглашался, или, точнее, считал, что их еврейские коллеги и впрямь действуют успешнее, и не видел причин отказывать им в этом праве. Он промолчал.

– Во всяком случае, все евреи прекрасно способны позаботиться о себе сами, – заключил Эдвард. – Нам незачем о них беспокоиться. Правда, кое-кто из них мне нравится – Сид, к примеру, молодчина.

– А когда ты сказал это при ней, она предположила: причина в том, что она еврейка лишь наполовину.

– Вот видишь! Она к этому относится с юмором.

– А ты бы так смог, если бы люди цеплялись к тебе только потому, что ты англичанин?

– Само собой. Лучшее в англичанах – это их умение смеяться над собой.

Однако они выбирают, над чем смеяться, мысленно возразил Хью. Выбирают, к примеру, недоговорки и бесстрастность в критическом положении или в минуты отваги, и…

– Слушай, старина, я понимаю, ты тревожишься. Но боши просто не осмелятся сразиться с нами. Только не с нами и не после того, что было в прошлый раз. Один малый в клубе сказал мне, что танки, бронемашины и так далее, которые они производят, – никуда не годное барахло. Все это одна показуха.

Они сидели в ресторане гольф-клуба в Рае после игры. Хью любил гольф, но с тех пор, как остался одноруким, играл нечасто, потому был не в лучшей форме. Но Эдвард тащил его играть и старался изо всех сил – бил мимо лунок и так далее, чтобы не выиграть слишком быстро. Он снова заговорил:

– Так или иначе, дорогой мой дружище, в прошлый раз ты получил больше, чем тебе причиталось, – и он сразу же понял, что ничего неудачнее ляпнуть уже не смог бы.

Последовала пауза, потом Хью спросил:

– Неужели ты всерьез считаешь, что я боюсь за свою шкуру?

Кожа вокруг его рта побелела – признак вспыхнувшей злости.

– Да нет, я не то имел в виду. Просто хотел сказать, что нет ни малейшего шанса, что мы вступим в войну, а если я и ошибся, то теперь черед за молодыми. Ты же не хочешь увидеть меня среди добровольцев.

– Врун, – отозвался Хью, но слабо улыбнулся. – Давай лучше займемся обедом.

Они съели по большой тарелке превосходной яичницы, которой славился этот клуб, сопроводив ее сыром и сельдереем с пинтой пива. Говорили о работе, обсуждали идею Старика позвать в компанию Руперта. Хью считал ее неплохой, Эдвард – неудачной; их отец с его неиссякающей энергией – он писал статью о методах классификации твердых пород дерева с помощью фотографирования волокон и одновременно заканчивал строительство площадки для сквоша в Хоум-Плейс, – не только задумал соорудить плавательный бассейн, но и каждый день ездил в контору, хотя его зрение по-прежнему падало, а Тонбридж все так же отказывался пускать его за руль и садиться с ним в машину, по словам Эдварда, потому что Старик водил машину так же, как ездил верхом, – по правой стороне дороги.

– Хотя жители здешних мест уже привыкли к этой его манере.

– Так или иначе, если его зрение будет ухудшаться, ему не следует ездить одному поездом.

Хью перестал прикуривать сигарету и возразил:

– Но уходить в отставку ему нельзя, для него это смерть.

– Согласен. Однако мы с тобой можем позаботиться о том, чтобы ему и не пришлось уходить.

По пути домой Хью спросил:

– Ну, как Милл-Фарм?

– По-моему, замечательно. Вилли говорит, что зимой там будет дикий холод, но детям дом нравится. Разумеется, там у Вилли больше хлопот, чем в Хоум-Плейс. С хозяйством и так далее.

– Полагаю, да.

– Сегодня приезжает Джессика с ее выводком. А на следующей неделе – старая мегера. Пожалуй, этот визит я пропущу.

– Хочешь пожить у меня? Я буду один.

– Спасибо, старина, но я лучше воздержусь. Вечер пятницы – вечер Amami, если ты понимаешь, о чем я. Только, само собой, не в пятницу.

Это загадочное (для некоторых) упоминание известной рекламы шампуня означало, что у Эдварда роман на стороне: они никогда не обсуждали такие подробности, тем не менее Хью знал, что речь именно об этом. Эдвард постоянно заводил романы; когда он женился, Хью думал, что им придет конец (самому ему и в голову не приходило взглянуть на другую женщину после женитьбы на Сибил), однако продержался Эдвард недолго, может, года два, и вскоре Хью заметил кое-какие мелочи, насторожившие его. Порой Эдвард рано уезжал из конторы или же Хью, заходя к нему в кабинет, заставал его в разгар телефонного разговора, и Эдвард заканчивал его коротко, отрывисто и деловито. Однажды он высморкался в платок с большим цикламеновым мазком на нем, а когда заметил, что Хью смотрит на него в упор и сам увидел мазок, то скатал платок в тугой шарик, бросил в корзину для бумаг и сделал ироническую и смущенную гримасу. «Ну надо же, как неосторожно», – сказал он. И злость Хью на него за Вилли сменилась сочувствием к ним обоим.

Вот и теперь Хью сказал только:

– Ну что ж, тогда в понедельник я поеду с тобой, если не возражаешь, а машину оставлю Сибил.

– Конечно, старина. В любом случае я смогу подвозить тебя до конторы по утрам.

Весной Сибил и Хью переехали в дом побольше на Лэдброук-Гроув и теперь жили совсем рядом с Эдвардом и Вилли, за углом. Новый дом оказался довольно дорогим, стоил почти две тысячи фунтов, и конечно, поскольку места в нем было больше, то и мебели потребовалось больше, поэтому Хью не сумел купить для Сибил небольшую машину, как собирался.

– Помнишь, как Бриг когда-то возил нас в Англси на летние каникулы, на первом же автомобиле, который купил? А мы сидели сзади и всю дорогу латали проколотые шины?

Эдвард рассмеялся.

– И едва успевали залатать очередную, как их приходилось менять! Хорошо, что мы работали вдвоем.

– А Дюши всегда надевала зеленую автомобильную вуаль.

– Люблю женщин в вуалях. В аккуратных шляпках с вуалью, надвинутых на лоб. Гермиона когда-то носила такие. И выглядела в них ослепительной – и желанной. Неудивительно, что все мы хотели на ней жениться. А ты делал ей предложение?

Хью улыбнулся.

– Разумеется, делал. А ты?

– Можешь не сомневаться. Она говорила, что выйдет замуж за того, кто сделает ей двадцать первое предложение. Я часто думал, кем были остальные.

– Видимо, почти никого из них сейчас уже нет в живых.

Эдвард, который не хотел вспоминать войну, зная, что она, как он выражался, вгоняет Хью в меланхолию, поспешил заметить:

– Напрасно я считал, что после вступления в брак предложений не делают.

– Говори за себя!

– А я и говорю, старина. После того, как она развелась, разумеется.

Хью метнул в него иронический взгляд.

– Ну конечно.

– Если бы она хотела, то пришла бы.

– Ты думаешь?

– Знаю. Луиза обычно ухитряется делать то, чего ей по-настоящему хочется. Боюсь, она просто… недостаточно серьезно относится к музею.

Клэри пыталась сделать огорченный вид, но на самом деле ничуть не расстроилась. Больше всего ей хотелось, чтобы Полли принадлежала только ей. С тех пор, как она начала брать уроки у мисс Миллимент, почти все свое время она проводила вместе с двумя кузинами, которые всегда были ближайшими подругами, а ей хотелось, чтобы Полли стала ближайшей подругой для нее самой, но для этого требовалось, чтобы Луиза перестала считаться таковой. И Клэри сказала:

– За последний год она так повзрослела, выросла и округлилась везде, – она с гордостью расправила свою плоскую грудь.

– Но ведь она в этом не виновата! – Полли была шокирована.

– Знаю. Но дело не в округлостях. А в ее отношении. Она обращается со мной как с ребенком.

– И со мной тоже… немножко, – признала Полли. – В общем, я сказала ей, что у нас после чая музейный сбор. Сегодня приезжают ее кузены, но они, наверное, пойдут сначала играть в теннис, а мы тогда сможем в музей.

– А я до сих пор считаю, что президентом должна быть ты. Ведь ты же все это придумала.

– Луиза самая старшая.