Элизабет Говард – Беззаботные годы (страница 43)

– Джессика! Джессика!

– Мам, тебя папа зовет!

– Там молочник, мама. Ему заплатить надо.

Она расплатилась с молочником, послала Кристофера поторопить старших девочек, зашла в гостиную проверить, что пианино закрыто, и накинула на него от солнца платок в турецких огурцах, велела Джуди сходить в туалет и наконец, когда больше не смогла придумать, что бы еще сделать, вышла из дома и направилась по мощеной дорожке к узорной калитке – в данный момент она была открыта, на ней восседала Нора – наблюдала за финалом процесса погрузки вещей.

– Цель предприятия, Кристофер, на случай, если ты так и не понял, – не дать чемоданам ерзать.

– Да я понял, папа.

– Понял, говоришь? В таком случае удивительно, как тебе не пришло в голову пропустить веревку через ручки! Полагаю, это означает, что ты просто-напросто не блещешь умом.

Кристофер покраснел, забрался на подножку и начал просовывать веревку под ручки чемоданов. Глядя на его тоненькие, белые, как бумага, руки, торчащие из закатанных рукавов рубашки, подол которой от резкого движения выбился из-под пояса брюк, Джессика ощутила, как в ней смешались любовь и ненависть: ее сын и муж действовали из лучших и из худших побуждений соответственно. Она запрокинула голову и посмотрела в небо: недавняя голубизна выцвела до млечно-белой серости, воздух стал неподвижным. Успеют ли они добраться до Суссекса, пока не грянула гроза?

– А по-моему, замечательно, – оценила она. – Где Анджи?

– Ждет наверху. Не хочет жариться на улице, – ответила Нора.

– Ну так позови ее. Я думал, тебе было велено передать обеим девочкам, что пора спускаться.

– Наверняка он так и сделал, дорогой, но ты же знаешь Анджи. Позови ее, Нора.

Джуди, самая младшая, вышла из дома, подошла к Джессике и поманила ее к себе, давая понять, что ей надо пошептаться. Джессика наклонилась.

– Мам, я старалась, но ни одной капельки не вылилось.

– Ничего страшного.

Анджела в голубом льняном костюме, который сшила сама, неторопливо вышла из дома и направилась к ним по дорожке. Она была в белых туфлях, несла в руках пару белых хлопковых перчаток и выглядела так, словно собралась на свадьбу. Джессика знала, что она рассчитывает поразить тетю Вилли, и промолчала. Анджела, которой только исполнилось девятнадцать, с недавних пор стала и мечтательной, и требовательной. «Ну почему у нас вечно нет денег?» – сетовала она, когда хотела получить больше на карманные расходы (она называла это деньгами на одежду), а Джессике приходилось отказывать. «Деньги – это еще не все», – однажды сказала она, а услышавшая ее Нора моментально парировала: «Да, но это хоть что-то, верно? Значит, не совсем ничто».

Реймонд уже начал прощаться. Поцеловал безучастную Анджелу в бледную щеку – папа обливался потом, а пот она просто ненавидела, поцеловал Нору, которая обняла его так крепко, что он остался доволен: «Эй, полегче!» Кристофера он больно хлопнул по плечу, и тот, пробормотав что-то, поспешно сел на заднее сиденье.

– Пока, папа, – сказала Джуди. – Желаю тебе хорошо провести время с тетей Линой. Поцелуй от меня Тротти.

Тротти звали мопса тети Лины; дурацкое имя, как однажды заметила Нора, ведь он такой жирный, что никогда в жизни не бегал[15].

Анджела осторожно уселась на переднее пассажирское сиденье.

– Могла бы и спросить, – сказала Нора.

– Я старшая. Мне не обязательно спрашивать.

– Да уж, точно, ума не приложу, как я могла об этом забыть.

Джессика отметила, как предельно точно Нора подражает своему отцу, когда тот язвит по адресу директора его школы. Она поцеловала разгоряченное потное лицо Реймонда и сверкнула машинально-интимной улыбкой, которая втайне бесила его.

– Ну, надеюсь, все вам будет гораздо веселее, чем мне, – сказал он.

– Естественно, ведь нас же больше, – бодро откликнулась Нора. Она умела заканчивать разговор на дружеской ноте.

И они уехали.

В последнее время Луизе казалось, что чем бы она ни занялась, ее мать обязательно остановит ее и найдет другое, совершенно неинтересное дело, особенно если она уже чем-то увлеклась. Этим утром мама не дала ей отправиться на пляж с дядей Рупертом, Клэри и Полли, заявив, что приезжают ее двоюродные сестры и брат и будет невежливо, если она не встретит их.

– Да ничего с ними не сделается!

– Твое мнение меня не интересует, – резко осадила ее Вилли. – В любом случае, в спальне у тебя наверняка не убрано.

– Незачем там убирать.

В ответ на это Вилли крепко взяла дочь под руку и решительным шагом повела вверх по лестнице в просторную заднюю мансарду, предназначенную для Луизы, Норы и Анджелы.

– Так я и знала, – подытожила Вилли. – Свинарник, иначе не скажешь.

Резким рывком она открыла ящик комода, в который едва помещался ком ношеной одежды Луизы и прочего хлама.

– Сколько раз тебе говорить: это отвратительно – хранить трусики вместе с другой одеждой!

Послушать ее, так и вправду отвратительно, думала Луиза. Вечно она делает из меня чудовище, как будто ненавидит меня. Вместо ответа она выдвинула ящик комода до конца и вывалила его содержимое на постель.

– И книги тут же! Право, Луиза! Что это за книга?

– Она называется «Цзинь, Пин, Мэй»[16]. Это про Китай шестнадцатого века, – ответила Луиза хмуро, но с затаенной тревогой.

– А-а.

Вилли знала, что девочки с мисс Миллимент проходили Китай и с тех пор страстно увлеклись всем китайским: Сибил рассказывала ей, что у Полли неуклонно растет коллекция стеатитовых фигурок, а у Луизы в комнате повсюду валялись вышивки.

– Так вот, сложи все книги на каминную полку. Прибери везде аккуратно, будь умницей, нарежь в саду роз, поставь на туалетный столик – кстати, на нем тоже наведи порядок, освободи место для вещей Анджелы. И поскорее, потому что Филлис надо еще застелить постели.

И Вилли вышла, а Луизе заметно полегчало. Она решила добиться в комнате идеального порядка, а потом поваляться с книгой в гамаке возле утиного пруда. В этой китайской книге она мало что поняла, но знала, что в ней много вещей, которые решительно порицает мать. Почти вся она о сексе, но настолько мистического свойства, что Луиза, которая начала читать книгу в поисках сведений, была окончательно сбита с толку. Однако еда, одежда и другие подробности увлекли ее, вдобавок книга была ужасно длинная, а это условие Луиза считала решающим при покупке книг у букиниста, поскольку ей до сих пор выдавали всего шесть пенсов в неделю карманных денег, и она испытывала хроническую нехватку чтива.

Эти каникулы стали первыми для них в поместье Милл-Фарм, которое Бриг купил и подарил сыновьям для их семей. На этот раз, из-за тети Джессики и ее детей, здесь поселилась только семья Луизы и вдобавок Невилл с Эллен, как компания для Лидии. Остальные жили дальше по дороге, в Хоум-Плейс, но они виделись друг с другом каждый день. Дом в Милл-Фарм был белым, с горизонтальной обшивкой досками и черепичной крышей. К нему вела подъездная дорожка, обсаженная каштанами и заканчивающаяся разворотом перед парадной дверью. С одной стороны подъездной дорожки перед домом располагался выгон – видимо, на месте плодового сада, потому что там еще сохранилось несколько очень старых вишен и груш, а ближе к концу дорожки, в низине, – пруд для уток, запретный для младших детей, так как Невилл в первый же вечер свалился в воду. Вылез он весь в зеленой ряске, как король-дракон из «Там, где кончается радуга», – по словам Лидии, которая видела эту пьесу на Рождество и страшно перепугалась. Дом перестал быть фермерским незадолго до того, как Бриг купил его. В нем размещалось только четыре спальни и две мансарды наверху, а также большая кухня и гостиная внизу, поэтому Бриг предпринял стремительное, занявшее полгода планирование и строительство пристройки с еще четырьмя спальнями, двумя ванными наверху, просторной гостиной, столовой и маленьким, очень темным кабинетом с окном, выходящим на стену старого коровника. Бриг провел в дом электричество и воду из двух скважин, одна из которых уже иссякла, и теперь вода из крана в кухне едва текла. Дюши приложила руку к интерьеру, поэтому повсюду были белые стены, кокосовые маты, ситец с неопределенным цветочным рисунком и большие пергаментные абажуры. В гостиной и столовой появились камины, в кухне – новая плита, в лучшей спальне из старых – еще один небольшой камин, но в остальном дом не отапливался. Для зимы он не годится, подумала Вилли, впервые увидев его. Обстановку собирали общими усилиями: железные остовы кроватей, пара изящных вещей, найденных Эдвардом у мистера Кракнелла в Гастингсе, несколько картин Руперта и древний граммофон в шкафчике лаврового дерева, с трубой и ящичком для пластинок, которые дети непрерывно крутили в дождливые дни – «Пикник плюшевых мишек», «Танец кузнечиков», «Золотой и серебряный вальс» и та, которую особенно любила Луиза, – Ноэл Кауард поет «Не пускайте свою дочь на сцену, миссис Уортингтон». Дети пели ее всякий раз, когда взрослые заставляли их делать то, что им делать не хотелось: по словам Вилли, эта песня стала для них чем-то вроде «Марсельезы». За домом еще сохранилось несколько старых надворных построек, а дальше начиналось раздолье полей хмеля.

Вилли привезла свою кухарку Эмили и горничную Филлис, которой помогала местная женщина по имени Эди, каждый день приезжавшая на велосипеде и выполнявшая большую часть домашней работы. Няня уволилась весной, когда Лидия начала ходить по утрам в школу мисс Паттик, и поскольку было решено, что Невилл поживет на ферме, чтобы составить компанию Лидии, Эллен приехала с ним вместе, чтобы присматривать за обоими детьми. В итоге, как полагала Вилли, сама она будет сравнительно свободна, чтобы ездить верхом, играть в теннис, упражняться в игре на скрипке, которой она старательно училась весь год, читать Успенского и размышлять о таких предметах, как негативные эмоции (свою склонность к которым она ощущала особенно остро), а также понемногу заниматься садоводством и ездить в Бэттл за покупками к нескончаемым семейным трапезам. Сегодня Эдвард, который устроил себе длинные выходные, уехал вместе с Хью в Рай играть в гольф. А когда он вернется в Лондон, Вилли с Джессикой договорились пригласить в гости на неделю свою мать. Событие в некотором роде из ряда вон выходящее: по крайней мере, Вилли считала своим долгом устроить этот визит и дать леди Райдал возможность повидаться со всеми ее внуками сразу, но, зная, как устает Джессика, решила дать ей недельную передышку перед прибытием их матери. Вилли было тревожно оставлять Эдварда в Лондоне под присмотром одной только Эдны, но он заверил, что сможет заезжать в клуб, и, похоже, действительно часто где-нибудь бывал. Зато она с нетерпением ждала, когда Джессика будет предоставлена ей безраздельно, и хотя в какой-то момент к ним наверняка присоединится Реймонд, им с избытком хватит времени, чтобы наговориться обо всем. Под «всем» подразумевался муж Джессики и Луиза, с которой с недавних пор стало нелегко. Не отправить ли ее в пансион, уже начинала всерьез задумываться Вилли (только посмотрите на Тедди! Уже после трех учебных семестров он заметно изменился к лучшему – стал тихим, вежливым, довольно молчаливым, но все лучше, чем если бы он остался шумным, а тем более – эгоистичным, капризным и самовлюбленным, как Луиза). Еще год назад Луиза так обрадовалась бы приезду кузенов, что ей и в голову не пришло бы уехать без них на пляж, вдобавок она уже слишком взрослая, чтобы содержать свои вещи в таком омерзительном беспорядке. Она дулась, стоило ее хоть о чем-нибудь попросить. Эдвард всегда вставал на ее сторону и относился к ней так, будто она уже взрослая: на прошлый день рождения подарил ей вопиюще непристойную ночную рубашку, возил ее в театры и на ужины только для них двоих, из-за него она ложилась спать так поздно, что на следующий день куксилась и жаловалась на головную боль. Всем вокруг он представлял ее как свою старшую незамужнюю дочь, что ужасно раздражало Вилли, а почему, она и сама толком не понимала. Возможно, пятнадцать лет – просто трудный возраст; Луиза ведь, в сущности, еще ребенок. Если бы только Эдвард относился к ней, как к ребенку!