Элизабет Гиффорд – Добрый доктор из Варшавы (страница 8)

– Если б я мог, – шепчет он Мише за ужином, – я бы купил себе такую же. Если б у меня были деньги.

– Но ведь у тебя есть деньги, – напоминает Эрвин. – Разве у тебя не выпало два зуба с тех пор, как ты живешь здесь? Разве ты не знаешь, что, когда ты отдаешь зуб пану доктору, он делает запись в тетрадь и откладывает для тебя злотый?

У Сэмми загорелись глаза. Собственные деньги. Он резко поворачивается к пану Мише, на маленьком длинноносом лице с торчащими по бокам большими ушами вспыхивает надежда.

– А этого хватит?

– Должно хватить.

И вот они отправляются выбирать для Сэмми гармонику. Путь лежит через Саксонский парк, впереди шагают мальчики. Эрвин невысокий, плотно сбитый блондин с круглыми блестящими голубыми глазами. Сэмми повыше, у него длинный нос с горбинкой, торчащие уши, на голове темные тугие кудри. Эрвин, энергично размахивая руками, пустился в рассуждения, как провернуть выгодную сделку. Сэмми внимательно слушает его советы, как нужно торговаться и не уступать, кивает в ответ.

На Маршалковской, где полно солидных учреждений и лавок, они заходят в музыкальный магазин и покупают блестящую гармонику с красивым глубоким звуком.

Сэмми несет ее, будто святыню. После первых попыток вместо свистящих звуков у него наконец получается вывести трель знакомой мелодии. София аплодирует – они с Мишей идут позади мальчиков.

Внезапно их внимание привлекает толпа вокруг газетного киоска, люди буквально выхватывают свежий номер из рук продавца.

На плакате перед стойкой для газет второпях нацарапана от руки главная новость.

Гитлер аннексировал Австрию.

– Может, теперь он успокоится, – говорит София, хотя настроение у всех испорчено.

Несколько недель спустя Гитлер вводит войска в Чехословакию и объявляет Судетскую область частью рейха.

– Почему никто в цивилизованном мире не делает ничего, чтобы остановить этого сумасшедшего? Что еще придет ему в голову, куда он направится дальше? – возмущается госпожа Розенталь, штопая на кухне чулки.

Господин Розенталь выключает радио. Худощавый, с сединой в волосах, он энергично трясет рукой с зажатой в ней трубкой.

– Все эти заявления, что часть Польши исконно немецкая земля, – пустые слова, не больше. Он никогда не посмеет войти в Польшу.

С белых дрожек, увитых белыми розами и гвоздиками, Сабина застенчиво смотрит вниз. Фата с приколотым сбоку шелковым цветком плотно облегает ее голову, как у средневековой принцессы на картине. Лютек взмахивает цилиндром, и белый конь трогается. София и Кристина машут руками изо всех сил, госпожа Розенталь утирает глаза. Она берет мужа за руку, и они смотрят, как карета удаляется по улице Тварда к площади Гжибовского.

Миша стоит рядом с Софией, на нем новый костюм, отцовские часы лежат в кармане жилетки. Обе его сестры, кудрявая белокурая Нюра и Рифка с косичками по плечам, сейчас учатся в Варшаве. И госпожа Розенталь взяла их под свое крыло. Все они стоят на тротуаре рядом с Розой и ее молодым мужем в толпе соседей и друзей, которые знают Сабину с малых лет. Все машут вслед тронувшемуся экипажу и желают молодым счастья. Со двора выходят музыканты и начинают играть на кларнете и аккордеоне. Чтобы продлить очарование момента, экипаж делает по площади два круга, а потом удаляется по улице Тварда и сворачивает в переулок. Там, в стороне от маленькой площади, прячется крошечная синагога Ножиков, белая и прекрасная, как свадебный торт.

Приглашенные на свадьбу, взявшись за руки, болтая и улыбаясь, небольшими группами проходят в здание. Внутри синагоги их окутывает торжественный запах полированного дерева, горячего воска, и они затихают в предвкушении обряда. Кантор здесь славится тем, что от его пения плачут все присутствующие, а ведь так и должно быть на хорошей свадьбе. Во время обряда Сабина и Лютек стоят под резным мраморным навесом. Каждый из молодоженов наступает на стакан, обернутый салфеткой, и давит его. Этот обряд – напоминание о разрушении Иерусалима. И вот уже снова все выходят на улицу, залитую апрельским солнцем, фотографируются, а потом мама говорит, что пора идти в зал торжеств, где их ждут угощение и музыка.

Позже, когда начинаются танцы, София вспоминает о своих кружевных перчатках, подарке Сабины. Должно быть, оставила их в синагоге. Она потихоньку выходит из зала, чтобы забрать их.

В синагоге никого нет. Она вдыхает умиротворяющий воздух и озирается. Как хороши эти резные ширмы, да и само изящное, белое с позолотой здание. Однажды это произойдет. Именно здесь, и больше нигде. Миша будет ждать ее под навесом, а она пойдет ему навстречу.

София выбегает из синагоги и бросается через двор, не в силах больше переносить разлуку с ним, бежит к залу торжеств синагоги Ножиков, откуда слышны музыка и пение.

Через несколько месяцев в Австрии нацисты устраивают еврейский погром. Мир потрясен. Конечно, было известно, что в рейхе притесняют евреев, но это событие означает новый поворот. Где это видано, чтобы на улицах цивилизованной Вены людей арестовывали, грабили, избивали?

Сабина живет на новой квартире, ей теперь не до газет. Исхудавшее, белое как полотно лицо, постоянная тошнота.

– Что случилось? – спрашивает Кристина, придерживая черные, до колен, волосы Сабины.

Мама нежно вытирает испарину со лба дочери.

– Ничего плохого. – Голос у мамы спокойный. – Это хорошие новости.

Сабина, пошатываясь, идет к зеркалу, старается привести себя в порядок.

– Только бы волосы у моего бедного ребенка были светлые, как у тебя, мама. Я похожа на настоящую ведьму.

– Ну что ты, моя красавица. Вздремни после обеда, и ты воспрянешь духом.

Они прячут от Сабины вечернюю газету. Там опубликованы фотографии венских магазинов с разбитыми витринами и намалеванными надписями на дверях: «Евреи, убирайтесь вон».

Глава 6

Летний лагерь «Маленькая роза», июль 1939 года

София давно мечтала поработать в летнем лагере «Маленькая роза»: провести целый месяц рядом с доктором Корчаком и его детьми, учиться мастерству у великого педагога – это ли не настоящее счастье?

И целый месяц рядом с Мишей. Уже два года они считаются парой, он работает в приюте учителем и живет там, она по-прежнему у родителей, оба учатся. Их жизнь состоит из постоянных прощаний, разлук, ожидания новой встречи.

Но вот уже три дня, как они приехали в лагерь, и все это время ей кажется, что Миша избегает ее, держится отстраненно и нервничает.

Деревянный стол, нагретый полуденным солнцем, завален стопками бумаг и палочками для воздушных змеев. Их мастерят дети в кружке, которым руководит София. Галинка помогает Саре красить дуги для струн ее змея. Остальные дети играют на зеленеющем под лучами солнца поле рядом с домом. Их чистые, звонкие голоса то звучат совсем близко, то едва слышны, уносимые ласковым ветерком.

На поле Миша наблюдает за футбольным матчем, возвышаясь над мальчишками в форменных майках и шортах. У Софии сжимается сердце. Сегодня они и пары слов не сказали друг другу. Она так сильно любит его, ей трудно представить хоть на миг, что его чувства могут когда-нибудь остыть. Ее будущее связано только с Мишей, он главный человек в ее жизни.

– Вы грустите, пани София? – спрашивает Галинка. От Галинки с ее чувствительной, нежной душой, способной понимать других, невозможно ничего утаить.

– Неужели у меня хмурый вид? В такой чудесный день, – София берет из рук Сары готового змея. На фоне свежего летнего загара шрам под прямой челкой девочки кажется серебряным.

– Запустим, как только ветер будет посильнее.

Она смотрит, как девочки бегут по косогору, окликая подруг.

Кое-какие безобразия удалось остановить. Стайки мальчишек больше не кидают камни в детей из приюта, когда те возвращаются из школы.

Настали новые времена, новые веяния, в Варшаве сейчас неспокойно. Людям нужно сплотиться. Гитлер проглотил Австрию, Судеты, а теперь грозится отнять кусок польского побережья на севере.

В голову приходит новая ужасная мысль. Будто на чистый небосклон набежала черная туча.

А что, если Миша так мрачен потому, что он собирается уйти добровольцем в армию? Как это уже сделал муж Сабины.

Если Миша уйдет воевать, она этого не вынесет.

Мишина сестра Нюра садится рядом с Софией за столик.

– Как дела у юных химиков? – спрашивает София.

– Все подающие надежды ученые, к счастью, остались живы. – У Нюры такие же высокие скулы и раскосые глаза, как у Миши, по-польски она говорит с теми же мелодичными восточными интонациями, как и он. За последние два года они с Софией успели стать близкими подругами.

Нюра машет рукой Мише, но тот смотрит в сторону, будто не хочет узнавать их.

Пытаясь поймать мяч, один из мальчиков падает. Миша помогает ему подняться, осматривает колено, и вот мальчик уже смеется.

– Знаешь, – говорит Нюра, – когда умерла мама, наш отец старался делать для нас все. Но он человек военный. И именно Миша давал нам тепло и ласку, которых мы лишились, оставшись без мамы. Это он читал нам с Рифкой книжки, когда мы были маленькие. Это ему мы рассказывали обо всех наших горестях. Он сама доброта, на свете нет человека сердечней.

– Но тебе не кажется, что он чем-то встревожен? Что-то грызет его.

Нюра с удивлением смотрит на нее.

– Совсем нет. Да он никогда не выглядел таким счастливым.

Они смотрят, как Миша ведет мальчиков к длинным деревянным дачам за садом, в котором растут цветы и овощи. Они проходят мимо Корчака. Доктор в широкополой соломенной шляпе сидит на траве в окружении детей.