Элизабет Фримантл – Соперница королевы (страница 33)
Жанна забирает окровавленное дитя у повитухи, кладет Пенелопе на грудь и прикрывает одеялом. Комната словно расплывается, все вокруг исчезает – тревога за брата, беспокойство по поводу Рича, хождение по лезвию ножа, в которое превратился их брак, нить ужаса, пронизывающая всю ее жизнь, по поводу переписки с Шотландией (медленно, мало-помалу, Пенелопа завоевывает доверие короля Якова, письма движутся туда и обратно по Великой северной дороге, но дело безумно деликатное). Боязнь католического заговора, испанской угрозы, чумы, разгорающейся в столице, и тысяча других страхов, обычно переполняющих сердце, – все они испарились. Пенелопа осталась наедине со своей дочерью, дочерью Блаунта.
При виде малышки ее накрывает волна невыразимой любви; она зачарованно разглядывает крошечные ручки, пучок липких черных волос, розовое сморщенное личико. Пенелопа глубоко потрясена чудом рождения, покорена этим безупречным созданием, явившимся из ее тела. Девочка смотрит на мать, будто хранит невероятные тайны, которые никто и никогда не решится произнести вслух. Глаза у нее черные, бездонные. Внутри Пенелопы звучит голос, полустертое воспоминание, песнь с того света. Слова доносятся еле слышно, потом становятся четче, яснее:
Глядя в глаза дочери, Пенелопа с небывалой ясностью ощущает, что глядит на саму себя; это дитя – зеркало в прошлое. Ей вспоминаются слова Блаунта: «Если родится девочка, назовем ее в твою честь».
– Крошка Пеа, – тихо шепчет она.
Сидни здесь, с ними; Пенелопа чувствует его незримое присутствие.
– Ты – дитя любви, – говорит она дочери.
Медленно, словно листок, падающий на землю, Пенелопа возвращается к реальности и видит улыбающиеся лица матери, сестры, повитухи, милой верной Жанны.
– Она похожа на отца, – тихо произносит француженка, чтобы другие не слышали.
Пенелопа улыбается.
– Он захочет взглянуть на первенца. – Струны сердца молодой матери тянутся к пульсирующему сердечку крошки Пеа и других ее детей, а одна из этих струн, словно рыболовная леска, увлекает Блаунта сюда, в центр ее вселенной.
Апрель 1593,
дворец Теобальд, Хартфордшир
Сесил сидит на берегу пруда, вспоминая визит королевы двухлетней давности и миниатюрные галеоны, инсценирующие морское сражение. Он уже некоторое время заседает в Тайном совете, однако по-прежнему чувствует себя никчемным, словно его единственное предназначение – замещать отца. Ему почти тридцать, он в полном расцвете сил, но все равно не может выбраться из тени Берли. Какую бы высоту Сесил ни покорил, он постоянно ощущает горькое разочарование отца из-за того, что так и не добился поста государственного секретаря. Ему хочется совершить нечто выдающееся, вписать свое имя в историю – например, заключить мир с Испанией. Сесил представляет, как морщинистое лицо Берли озарится редкой улыбкой, когда бумаги будут подписаны и имя королевы окажется рядом с именем короля Филиппа. Тогда отец признает его заслуги. Голос разума говорит, что подобная мечта несбыточна. С другой стороны, великие деяния совершаются теми, кто умеет мечтать, разве не так?
По водной глади плавает мусор, на платформе, с которой когда-то запускали великолепные фейерверки, свила гнездо самка лебедя. Сесил бредет по берегу, осторожно обходя водоросли и грязь, и вспоминает, как здесь цвели луговые цветы, искусно высаженные так, что казалось, будто они выросли сами.
Ему грустно видеть когда-то красивое место в запустении, и он старается развлечь себя мыслью о сыне и наследнике Уильяме, живущем в Пиммсе. В его груди разгораются любовь и гордость. Иногда Сесил заставляет няньку раздевать мальчика, дабы восхититься его прямой спиной. Ему чудится, будто лопатки – зародыши крыльев; в один прекрасный день сын расправит их и взлетит. Эта мысль внушает надежду.
Из каминных труб Пиммса поднимается серый дым. Сесила накрывает очередная волна уничижения; жить в доме, пусть даже большом и величественном, но построенном на земле, выкроенной из отцовского участка, и оплаченном отцовскими деньгами, не является признаком успеха. Родись он в другом теле, покрыл бы себя воинской славой и пожинал плоды своей доблести.
Сесил идет через фруктовый сад к дому по щиколотку в опавших лепестках. Дикая красота запущенного сада совершенно его не трогает, лишь раздражает отсутствием порядка. Эссекс переманил у них садовника. Желая удивить королеву, он велел накрыть вишневые деревья мешковиной, дабы сдержать появление ягод. За неделю до прибытия Елизаветы мешковину сняли, и ко дню августейшего визита ветви ломились от вишен, хотя с момента сбора урожая прошел уже целый месяц. Об этом диве вовсю судачили при дворе – дескать, от сияния, распространяемого королевой, деревья Эссекса чудесным образом начали плодоносить. Будь воля Сесила, он бы вырубил проклятые вишни под корень.
С недавних пор Эссекс тоже заседает в Тайном совете. На первом же заседании он с самодовольным видом занял место рядом с королевой и принялся вещать о различных опасностях, грозящих Англии. Елизавета внимательно выслушала его рассказ о беспорядках в Ирландии; граф настаивал, что совет должен со всей серьезностью отнестись к ирландской проблеме. Далее разговор коснулся Испании и создания противником новой армады. Один из основных информаторов Сесила по испанскому вопросу был найден мертвым в Детфорде – скорее всего, преднамеренное убийство, замаскированное под уличную стычку, – поэтому ему нечего было добавить.
Эссекс же точно знал количество испанских кораблей, названия судов и имена капитанов – вероятно, сведения получены через Энтони Бэкона, однако доподлинно утверждать нельзя, поскольку мальчишка-соглядатай в доме графа умер от чумы.
Теперь ясно, почему Эссекс так рвался жениться на пресной дочке Уолсингема – вместе с ней он заполучил шпионскую сеть. Все агенты перешли на его сторону – почувствовали, что Берли теряет хватку, а граф пользуется влиянием на королеву. Елизавета, словно гордая мать, внимала своему фавориту. Наконец Берли завел разговор о престолонаследии – лишь ему удавалось выйти сухим из воды, поднимая подобную тему.
– В последнее время мне нездоровилось, но я полностью поправилась. Нет нужды готовить мне замену, – с плохо скрываемым раздражением заметила королева.
Она действительно была больна, и весь двор гудел, словно потревоженный улей, пытаясь определить, на чью сторону переметнуться, когда придет время. В шестьдесят лет серьезная болезнь легко может свести человека в могилу. Пока Елизавета находилась на попечении доктора Лопеса, по углам велись приглушенные разговоры, курсировали письма с предложениями дружбы, из ниоткуда возникали новые союзы.
Несомненно, граф получил дополнительное преимущество, пригрев в Эссекс-хаусе братьев Бэкон, а также благодаря влиянию Блаунта и леди Рич, распространяющемуся словно чума. Сесил мечтает дознаться о природе их отношений; если заполучить доказательства против леди Рич, можно переманить ее на свою сторону. Какой это будет удар! Впрочем, вероятность настроить сестру против брата ничтожно мала, а леди Рич, по-видимому, невосприимчива к скандалам. Есть подозрение, что между Эссекс-хаусом и шотландским двором ведется переписка, однако улик не имеется, лишь предчувствия и ненадежные слухи.
Сесил ощущает, что власть графа растет, а его уменьшается. Стоит ему явиться ко двору, как он оказывается в окружении родственников Деверо, всех этих Ноллисов, Кэри, Хантингдонов, не говоря уже о леди Рич, которая, несмотря на прелюбодеяние, практически не покидает королевских покоев; список бесконечен и кровно связан с Елизаветой. Собственная кровь представляется ему жидкой и кисловатой, словно молодое вино, после которого по утрам болит голова, а кровь Деверо – густая, терпкая, насыщенная историей и тьмой.
Где-то наверху назойливо стрекочет сорока. Сесил с радостью пристрелил бы проклятую птицу. Он попытался привлечь на свою сторону доктора Лопеса, но старик не отреагировал; возможно, следовало действовать решительнее. Сесил пинает кучу яблоневых лепестков – они взмывают в воздух и медленно опускаются на землю, точно снег. В надежде развеять уныние он напоминает себе о друзьях в высоких кругах; его тесть лорд Кобэм, лорд Грей, и вдобавок Рэли – его верность ненадежна, как и благоволение к нему королевы, зато он всей душой ненавидит Эссекса.
Сесил останавливается у пустого фонтана, заросшего плющом. Пока Елизавета лежала больная в Гринвиче, испанцы прочили на ее место инфанту, чья родословная по прямой линии восходит к Эдуарду Третьему. Не секрет, что английские католики с готовностью поддержат ее права на трон. Надо попробовать уговорить доктора Лопеса побольше узнать об этой инфанте. После выздоровления королевы заботы не исчезли. Ходили слухи об очередном заговоре – на сей раз орудием убийства должен был стать отравленный меч, – однако они так и остались слухами. Тем не менее вопрос о престолонаследии давно уже назрел, но Елизавета по-прежнему яростно противится разговорам на эту тему.