Элизабет Джордж – Есть что скрывать (страница 34)

– Она упомянула об этом, когда рассказывала свою историю для фильма. Ее приемные родители белые, и мне кажется, что у нее… не знаю… у нее с этим некоторые проблемы.

– Тео Бонтемпи была приемным ребенком, Деб. Ее родители белые.

Дебора смотрела на него, но, похоже, видела что-то другое, потому что через секунду тронула его за руку и сказала:

– Томми, пойдем со мной.

Она встала, быстрым шагом пересекла лужайку, затем кухню и поднялась по ступенькам. У входной двери схватила черный металлический чемоданчик и прошла в кабинет Саймона.

– Мы тебе не помешаем?

Тот махнул рукой и сделал несколько пометок в рукописи, которую читал. Дебора положила металлический чемоданчик на кожаное кресло и открыла.

Линли увидел цифровую камеру и комплект дополнительных объективов. Дебора включила экран камеры и стала листать фотографии, так быстро, что он не успевал их разглядеть. Найдя то, что искала, остановилась и повернула экран к нему: изможденная женщина в африканском платье, тюрбане, с массивным ожерельем из дерева и большими золотыми кольцами в ушах.

– Это Адаку, – сказала Дебора.

– Это Тео Бонтемпи, – поправил ее Линли.

7 августа

Линли предварительно позвонил, чтобы сержант Джейд Хопвуд знала, что он будет в Эмпресс-стейт-билдинг. Томас не хотел терять время, явившись без предупреждения, но главное, ему не хотелось ждать ее – в этом случае у него образуется свободное время и ему придется думать. А мысли приведут его прямо к Дейдре. А если они приведут его к Дейдре, неизбежно возникнет вопрос, почему он до сих пор ей не позвонил.

Линли спрашивал себя, не связано ли это с тем, что он должен извиниться. Возможно, это один из тех моментов в его жизни, которые относятся к категории «джентльмены так не делают», когда совесть сверлит его мозг до тех пор, пока он автоматически не поступит так, как его воспитали; а возможно, пришла пора разобраться во всем, что произошло и что было сказано между ними, разобраться, какая часть ответственности лежит на нем.

Следовало признать, что он всегда влюблялся в самых необычных женщин. Они всегда оказывались гораздо более сложными, чем Томас мог представить. Неизвестно, почему так получалось, – разве что он просто не понимает женщин, причет этот вариант казался наиболее вероятным. Наверное, он ждал, что они будут чем-то вроде Джейн Беннет для мистера Бингли (потому что понимал, что с Элизабет ему не сладить)[14], что указывало на невысказанное и неосознанное желание женщины, которая краснеет, говорит только по необходимости, разбирается во всех светских условностях, мягкая и уступчивая, выражающая свое мнение, не противоречащее его мнению, в приемлемой для него форме, привлекающая его внимание только тогда, когда играет на пианино, но все равно существующая лишь как объект для обладания и восхищения. Нет, этого не может быть. Или может? Нет. Никоим образом. Ему нужен товарищ, женщина с собственным мнением, а не просто предмет интерьера с непонятным талантом составлять букеты и вышивать носовые платки его инициалами. И как, черт возьми, ему с этим быть? Именно с такой головоломкой Томас столкнулся в отношениях с Дейдрой Трейхир, потому что она меньше всего походила на украшение, которое демонстрируют окружающим, а что касается цветов, то она скорее скормила бы их животным в зоопарке, чем расставляла по вазам. А носовые платки… нельзя требовать такого от другого человеческого существа. Оставалась, однако, реальность, с которой ему приходилось иметь дело: он довольно точно мог сказать, кем не является Дейдра, но до сих пор не в состоянии собрать все фрагменты головоломки, чтобы понять, что она такое. А в те редкие моменты, когда он открывал в ней что-то новое, выявлялась его полная неспособность с этим справиться.

Линли направился ко входу в Эмпресс-стейт-билдинг, где его ждала сержант Джейд Хопвуд. В руке у нее был бейдж для посетителя. Он уже кое-что знал о ней: пятьдесят пять лет, два внука. Но выглядела она гораздо моложе – гладкая темная кожа, ни одного седого волоса. Сами волосы заплетены в многочисленные косички, уложенные вокруг головы. В одном ухе три сережки-гвоздика, в другом большое золотое кольцо, очень аккуратная одежда. Неулыбчивая и деловая. Линли назвал себя, она в ответ коротко кивнула и повела его – как и Марк Финни – к лифтам, обслуживавшим верхние этажи здания. Но, в отличие от Финни, она не повела его в «Орбиту». Они доехали до семнадцатого этажа, и, когда двери лифта беззвучно открылись, Хопвуд направилась к своему столу, захватив по дороге пластиковый стул, который поставила сбоку, указала на него Линли и села сама.

Он отметил, что на ее столе не было ни капли свободного места. Куча картонных папок, распечаток из интернета, газеты, журналы, книги, брошюры и компакт-диски. На металлической подставке с выдвигающимися канцелярскими ящиками – две фотографии. На одной – две маленькие девочки по обе стороны от огромного Винни-Пуха, на другой – те же девочки, вероятно с родителями. Красивая компания.

Сержант заметила, что он смотрит на фотографии, и сказала:

– На подходе еще трое. Дочь родит в следующем месяце, а у жены моего сына – не того, что на фотографии, – в декабре будут близнецы. Если она продержится до декабря. Послушать ее, так она уже год вынашивает семерых… Итак, старший суперинтендант Финни хочет, чтобы я ввела вас в курс дела. Только между нами – лучше б он сделал это сам, потому что я не все знаю, хотя он очень помогал, когда мог. Но приходится делать это в основном вот так. – Она ткнула тонким пальцем в заваленный стол. – Читаю все папки и отчеты, которые могу найти. Поэтому не знаю, насколько смогу вам помочь, – но попробую.

– Это всё документы сержанта Бонтемпи?

– Она все оставила. Взяла только личные вещи со своего стола. Финни сказал мне, что она была не в восторге от перевода. Думаю, что в раздражении бросила все как есть – пусть другие разбираются. Я ее не виню. Она работала в этой группе десять лет.

– Вы говорили с ней после того, как пришли на ее место?

– Да, конечно. По телефону. Я спросила, не хочет ли она забрать что-то еще. Она отказалась. Сказала, что я могу все взять и распорядиться по своему усмотрению. Хоть выбросить. Я звонила ей еще пару раз по каким-то вопросам, а потом она один раз звонила мне.

– Она помогла вам войти в курс дела?

– Очень помогла, особенно ответами на мои вопросы. Если хотите знать мое мнение, она все это время отлично справлялась.

– Все, что вы сможете рассказать мне о ней и о ее работе, будет чрезвычайно полезным. Нам нужно как можно больше информации.

Сержант откинулась на спинку стула и сложила руки на коленях.

– Насколько я понимаю, она тесно общалась с разными общинами, в основном в общественных центрах. Также выступала на собраниях в школах, связывалась с разными группами поддержки девочек по всему городу. Ей удалось сблизиться с нигерийской общиной: она знала многих по имени, с кем-то подружилась, и все такое. Она нигерийка – думаю, вы это знаете, – и поэтому ее принимали за свою. Как говорит наш шеф – старший суперинтендант, – она умела общаться с людьми.

– Здесь что-нибудь привлекло ваше внимание? – Линли положил ладонь на стопку картонных папок. – Имена, даты, места, отчеты – все, что могло кого-то неприятно удивить, если выяснится, что сержанту Бонтемпи известна какая-то важная информация или что она коп? Кстати, знали ли об этом те, с кем она контактировала в общинах?

– Не уверена. Но она этого и не скрывала, насколько мне известно. Посещала школы и группы поддержки. Вряд ли ей это позволили бы, если бы директор не знал, что она коп.

Линли кивнул. Логично.

– Что-нибудь еще? – спросил он.

Хопвуд окинула задумчивым взглядом груду материалов на столе.

– Знаете, есть тут одна вещь…

Она выдвинула нижний канцелярский ящик подставки и достала пачку документов, скрепленных большим черным зажимом. Сняв зажим, принялась перебирать листки, пока не нашла то, что искала. Это была карточка размером с визитку, но чистая с обеих сторон, если на считать строки цифр. Карточка была прикреплена степлером к листку белой бумаги. Никаких указаний на то, что могли означать эти цифры, – скорее всего, номер мобильного телефона.

– Вы по нему звонили? – спросил Линли.

– Дважды, – ответила Хопвуд. – Но услышала только сгенерированный компьютером голос, предлагавший оставить сообщение. Что я и сделала. Ответа не получила.

– Вы спрашивали сержанта Бонтемпи, что это за номер?

– Не успела. И теперь не знаю. Нашла его только вчера вечером, когда собирала для вас все ее отчеты и бумаги.

– Вы не пытались его отследить?

– Как я уже сказала, ничего не вышло.

– Это единственное, что бросилось вам в глаза?

– Я бы не сказала, что «бросилось». Скорее выползло. – Она усмехнулась. Затем словно что-то вспомнила. – Ой, погодите. Да. Два ареста незадолго до того, как она от нас ушла. Возможно, это о чем-то говорит.

– Что за аресты?

– Сейчас посмотрю… – Хопвуд встала, чтобы было удобнее найти на столе то, что искала. – Две женщины были доставлены в местный участок для допроса. Сержант составила предварительный рапорт. Он где-то тут… – Она вытащила папку из стопки и раскрыла ее. – Вот. На севере Лондона. Полицейский участок района Сток-Ньюингтон, но бумаги заполняла сержант Бонтемпи. Как я уже говорила, она посещала общественные центры и общины, и, думаю, там у нее были надежные источники. В любом случае, в приложении к рапорту она сообщает, что на севере Лондона существует группа людей, выполняющих женское обрезание; им платят семьи, которые не могут поехать в Африку. Это женщины африканского происхождения, которые занимались этим дома и продолжили свое занятие здесь, зарабатывая себе на жизнь.