Элизабет Чедвик – Зимняя корона (страница 23)

Наконец няньки и кормилицы увели детей спать, оставив супругов наедине. Алиенора устала после долгого путешествия, но сквозь сон потянулась к мужу, когда Генрих присоединился к ней на скамейке и заключил в объятия.

– Ты меня простила? – Он нежно провел пальцем по ее шее.

Она повернулась к нему и ощутила его мужскую силу.

– С чего бы мне вообще прощать тебя, если ты за моей спиной обручил моего сына с дочерью моего бывшего мужа? – требовательно осведомилась она.

Генрих ущипнул ее за мочку уха и погладил по бедру.

– А если я скажу, что к следующему Рождеству подарю тебе Тулузу? Тогда ты меня простишь?

Слово «Тулуза» обожгло ее словно шальная искра, и Алиенора выпрямилась в его объятиях, внезапно насторожившись.

– О да, – кивнул он с широкой ухмылкой. – Я заключил мир с Людовиком, а значит, могу заняться возвращением Тулузы в наши границы и вставить ее, будто драгоценный камень, в нашу корону. Я созываю войско в день летнего солнцестояния. Томас займется деталями. Это будет огромная армия, не меньше той, которую Людовик водил в Антиохию, когда я был еще юношей.

От этих слов Алиенора вздрогнула. Она участвовала в том походе и помнила его во всех подробностях, со всей его ожесточенностью, тщеславием и, в конце концов, горьким поражением. Тогда-то она и возненавидела своего первого мужа.

– Будем надеяться, что ты добьешься большего успеха, чем он.

– Ах, не порть настроение, – запротестовал Генрих. – Дареному коню в зубы не смотрят. И ты так и не ответила на мой вопрос.

Алиенора обвила руками его шею и приблизила свои губы к его губам.

– Если ты завоюешь Тулузу, я прощу тебе почти все, – выдохнула она.

– Почти? – Он поднял ее на руки и понес к кровати.

– Я же говорила тебе, не смей мной пренебрегать, – напомнила она. – И не обещай мне Тулузу, если не собираешься выполнить обещание.

– Верь мне, – ответил он, сбрасывая котту и рубашку, обнажая мускулистый торс, крестообразно поросший русыми волосами, которые спускались густой дорожкой к паху. – Я тебя не подведу.

Алиенора со страстью устремилась ему навстречу, предвкушая наслаждение от неистовой силы его любовных ласк – прошло столько времени, она соскучилась по мужу, но, даже отвечая ему в любовном пожаре, она не доверяла Генриху ни на йоту.

14. Пуатье, середина лета 1159 года

Ранний утренний свет проникал сквозь открытые ставни и достигал изножья кровати, отчего часть вышитого льняного покрывала была ослепительно-белой. Перевернувшись, Генрих поцеловал Алиенору в шею и провел рукой по ее обнаженному бедру и боку. Сонно вздрогнув, она посмотрела на мужа. Его веснушчатая кожа потемнела от солнца до золотистого цвета на лице и руках, – свидетельство того, сколько времени он проводил в седле, – но остальное тело было цвета парного молока. Ее волосы роскошной волной накрыли его руку, переливаясь золотом. В последнее время она стала находить среди золотых серебристые нити и безжалостно их выщипывать, сохраняя совершенство золотого покрывала.

Генрих обхватил ее грудь и поцеловал в губы, очертив их языком, но это была не прелюдия к любовной игре, а скорее прощание. Он со вздохом сел.

– Как бы я ни хотел остаться здесь с тобой, меня дожидаются город, на который я могу претендовать от твоего имени, и армия, которая ожидает моей команды. Не сомневаюсь, что мой канцлер уже нервно вышагивает, стирая подошвы ботинок. – Генрих хмыкнул от удовольствия. – Похоже, Томасу понравилась мысль о том, чтобы стать солдатом.

Алиенора зевнула и потянулась.

– Он похож на тебя – в некотором роде.

– Ха! Это еще почему?

– Он наслаждается властью; ему нравится возвышаться над людьми, повелевать ими.

– Мной он не повелевает, – отрезал Генрих. – Он мой канцлер и делает то, что ему приказывают. Я предоставляю ему полномочия, но я король, и всем распоряжаюсь я.

Алиенора поняла, что затронула больную тему.

– Томас считает себя королем по доверенности, – ответила она. – Он подкрепляет свою значимость чересчур широкими тратами и окружая себя роскошью. Он устраивает пышные пиры; даже его повседневная одежда отделана шелком. То есть делает все, что, по его мнению, должен делать ты – король. Он пытается набросить позолоченный покров на свое скромное происхождение, надеясь, что люди забудут, откуда он поднялся. Но они, конечно, видят, ведь этого нельзя не заметить.

– Но на меня это не похоже, – возразил Генрих. Встав с кровати, он надел брэ[7], нижние штаны и затянул пояс. – Мне нет дела до украшений. Я оставил свою корону на алтаре Вустерского собора, потому что мне надоело носить ее четыре раза в год. Пусть Томас наряжается в шелка вместо меня – мне же не придется об этом беспокоиться. Если так он крепче стоит на ногах, то пусть, какое это имеет значение? – Он положил руки на бедра. – Я король, стою ли я здесь перед тобой в одних нижних штанах или в горностаевой мантии. А Томас – мой слуга.

Алиенора собрала волосы и распустила их по плечам.

– Согласна, но порой ты слишком рьяно претворяешь идеи Бекета в жизнь.

– Но только я решаю, делать это или нет.

Генрих снова поцеловал ее, прежде чем выйти из комнаты, но его взгляд был задумчив.

Армия, собранная для наступления на Тулузу, по численности почти сравнялась с той, что отправлялась много лет назад в крестовый поход. Под командованием Томаса Бекета было семьсот рыцарей. Канцлер сбросил рясу священника и облачился в кольчугу, на его левом бедре висели богато украшенные ножны, в которых гордо алела кожаная рукоять прекрасного меча. С тем же воодушевлением, с каким он устраивал в прошлом году в Париже парад по случаю обручения двух наследников престолов, Бекет обложил налогами Англию и Нормандию, чтобы собрать на войну девять тысяч фунтов.

Королева, хоть и предостерегала Генриха, была в восторге от достижений канцлера. Ее сердце пело от яростной гордости и предвкушения успеха. Тулузе не устоять перед таким натиском. Возможно, когда она, наконец, подобно своим предкам, воссядет на трон в большом зале Нарбоннского замка и станет вершить суд хозяйской рукой, то будет знать, что все было не напрасно, и все встанет на свои места.

В другой комнате дворца Изабель де Варенн прощалась с готовящимся к отъезду мужем. Армия, намеревавшаяся захватить Тулузу, покидала Пуатье в полном боевом порядке, чтобы порадовать горожан и герцогиню. Изабель редко видела Вильгельма в полном вооружении, он обычно надевал доспехи в боевом лагере вдали от дома, и теперь ее охватил страх и гордость, когда она увидела его в кольчуге, шелковом сюрко[8] в сине-желтую клетку и с пристегнутым к поясу мечом. Прошлую ночь они провели в страстных объятиях, и она молилась, чтобы на этот раз у них родился ребенок.

– Ты выглядишь очень внушительно, – сказала она и коснулась его руки, где теплую плоть теперь покрывали твердые стальные заклепки.

Он одарил ее натянутой, озабоченной улыбкой:

– Дышать в этом тяжеловато. Надеюсь, нам не придется ехать так слишком далеко – остановимся, чтобы снять доспех. Мы еще даже не отправились в путь, а я уже мечтаю о том, чтобы эта кампания закончилась поскорее.

Изабель едва заметно вздрогнула.

– И я тоже.

– Все так. – Он опустил глаза, опушенные густыми темными ресницами. У Изабель сжалось сердце. Она хотела разгладить его хмурые брови и сделать так, чтобы все в мире устроилось благополучно.

– Я буду скучать по тебе, – сказала она. – Береги себя, пока я не приеду в Тулузу.

Он чуть потянул указательным пальцем завязку на шее кольчуги, ослабляя узел.

– Прошлой ночью я видел тебя во сне, – сказал он. – Я знал, что ты была рядом; я чувствовал тебя, вдыхал аромат твоей кожи, но не мог ни увидеть тебя, ни найти. А потом я проснулся, и ты склонилась надо мной, твои волосы щекотали мне щеку.

– Я здесь, – произнесла она, пытаясь его успокоить. – Я всегда буду здесь.

Он обнял ее и снова поцеловал, крепко, почти отчаянно. Когда он отпустил ее, Изабель пошатнулась, ошеломленная и обеспокоенная его напором. Пока она приходила в себя, он направился к двери и на мгновение остановился у порога, чтобы бросить последний взгляд через плечо, прежде чем сбежать по лестнице во двор.

Изабель подошла к оконной арке, на ее губах горел отпечаток его поцелуя, а внутри все завязалось в тугой узел. Она ненавидела минуты разлуки. Вот так же и ее отец отправился с королем Людовиком в Святую Землю и не вернулся. У него не было даже могилы. Его кости белели где-то на высоких склонах гор в Анатолии, где он пал от турецкой сабли и остался лежать непогребенный. Он так же надел доспехи, попрощался и ушел, бросив последний взгляд через плечо. Мужчины всегда уходят на войну. Будь она проклята!

Летним утром Генрих отправился в Тулузу в отважном строю во главе длинного потока закованных в латы рыцарей под развевающимися на копьях знаменами. Горожане выстроились вдоль дороги, провожая войско. Одни осыпали воинов цветами, свешивались с балконов и галерей под крышами домов. Другие подбегали к солдатам, раздавая еду: хлеб, головки сыра, копченую колбасу. Алиенора с гордостью смотрела вслед Генриху, который восседал на резвом белом жеребце, настоящий герой-завоеватель еще до того, как покинул стены Пуатье.

Гарри стоял рядом с матерью с короной на голове и сияющим взглядом провожал колонны рыцарей.