Элизабет Чедвик – Зимняя корона (страница 12)

– Устроим пир в честь твоего приезда, а завтра отправимся на соколиную охоту вдоль реки. К нам прикатила хорошая труппа актеров из Керси, тебе понравится. А Томас припас тебе прекрасные ткани.

Алиенора слушала его в ошеломленном молчании. Он громогласно рассуждал о вещах обыденных и поверхностных, чтобы не дать печальным мыслям проникнуть в его сознание и увести в нежеланные темные дебри.

Не успела она произнести и слова, а Генрих уже стоял у двери, звал Бекета, музыкантов и придворных.

– Идем, – бросил он через плечо, глядя на нее, но словно не видя. – Отпразднуем твой приезд, и я не единственный, кого тебе следует поприветствовать!

Часы до отхода ко сну стали для Алиеноры тяжким испытанием. Она говорила и улыбалась, общалась с придворными. Принимая вежливые соболезнования, произнесенные так, чтобы не услышал Генрих, видела косые взгляды, которые люди бросали в его сторону. Томас Бекет был искренен и заботлив, но в то же время ему не терпелось продемонстрировать великолепную шелковую парчу, которую он очень выгодно приобрел у венецианского торговца. Пока Алиенора вежливо рассматривала ткань, он подробно объяснял, что мысль сделать брата Генриха графом Нантским принадлежала именно ему.

– Прекрасно придумано, – ответила Алиенора, воздавая должное уму канцлера.

– Лучше, чем Ирландия, – согласился он. – Осталось найти нечто похожее для младшего брата моего господина.

Алиенора приподняла брови и задумалась, не слишком ли широкие возможности предоставил Бекету Генрих? Конечно, если завел собаку, то не лаять же самому, но нельзя позволить и псу управлять хозяином.

Алиенора посмотрела на молодого человека, о котором упомянул Бекет. Гильом Фицэмпресс стоял среди молодых рыцарей, якобы прислушиваясь к их разговору, но между делом не спеша оглядывал зал, все замечая и оценивая, ни на секунду не замирая в неподвижности. Алиеноре никогда особенно не нравился рыжеволосый младший брат Генриха, но он представлял меньшую угрозу, чем Жоффруа. К тому же ему едва исполнилось двадцать лет – еще было время решить, чем занять его в будущем. Уильям заметил, что Алиенора на него смотрит, и поднял кубок, приветствуя ее. Она ответила ему той же любезностью, и он отвел взгляд.

Подошел Гамелин, чтобы поговорить с ней, поцеловал в обе щеки, взял за руки и прямо посмотрел в глаза.

– Примите мои соболезнования в связи со смертью Гильома, – сказал он. – Не представляю, каково это – потерять сына. Я знаю, как он был вам дорог.

Алиенора сглотнула подступивший к горлу ком. На глаза внезапно навернулись слезы от того, что сводный брат Генриха может говорить о Гильоме, а Генрих – нет.

– Представить это невозможно, но я благодарю вас за участие, – сказала она и глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки. – Что скажете о Генрихе? Он даже не хочет произносить имя Гильома.

Гамелин бросил взгляд на сводного брата, который в дальнем конце зала разговаривал с камергером Алиеноры Уорином Фицджеральдом.

– Он и с нами о нем не упоминает, – ответил Гамелин, покачав головой. – Мы научились избегать этой темы, потому что Генрих либо приходит в ярость, либо, как сейчас, отвлекается на другие дела. Он не хочет об этом думать, чтобы не потерять присутствия духа.

– И он винит меня, я знаю, что винит.

Гамелин в замешательстве помолчал.

– Никто не знает, что думает и чувствует мой брат; даже те, кто к нему близок, не могут постичь его мысли, – он коснулся ее руки. – Я знаю, что он рад видеть вас и других детей, и я верю, что это изменит его к лучшему.

– Вы очень добры, – ответила она с усталой улыбкой.

– О нет, я говорю правду. Он скучал по вам; с вами он залечит раны, которые тщетно зализывает наедине с собой.

Алиенора в этом сомневалась. Поколебавшись, она добавила:

– Я привезла с собой его сына, рожденного от любовницы. Гамелин, не дашь ли ты мне мудрый совет?

Он насторожился.

– Меня воспитывали при отцовском дворе, а Эмму отправили в Фонтевро. Императрице мы были безразличны, но она всегда была справедлива, и я уважал ее за это и уважаю до сих пор.

– И что вы чувствовали?

Он пожал плечами.

– Мне было обидно, ведь я был первенцем, однако все привилегии достались Генриху, и когда появились другие его братья, стало только хуже. Я, графский бастард, всегда был на последнем месте. По ночам я грезил, как бы все сложилось, повернись судьба иначе. Но когда вырос – то передумал. Смирился с тем, что никогда не стану ни королем, ни графом. Да и хотел бы я этого? Сейчас я служу на благо семьи и получаю за это достойное вознаграждение. Я – важный игрок в паутине, раскинутой Генрихом, но мне не нужно прясть нити политики и беспокоиться о ловле мух.

Алиенора улыбнулась этому сравнению и поцеловала его в щеку.

– Спасибо, – сказала она. – Теперь мне есть над чем поразмыслить.

И все же она предпочла бы в будущем видеть Джеффри служителем Церкви.

Алиенора смотрела, как Генрих ставит ногу на кровать и разматывает ножные обмотки. Они наконец-то остались наедине. Алиенора боялась, что Генрих скроется от нее, отправится спать к какой-нибудь девице, но он охотно пришел в ее покои.

Сняв кольца и положив их в эмалевую шкатулку, она сказала:

– У тебя столько планов, ты ни на минуту не умолкаешь, но так и не рассказал мне, как себя чувствуешь.

Он сосредоточенно заканчивал раздеваться.

– Не понимаю, о чем ты. Я здоров, разве не заметно? И нет нужды беспокоиться.

– Генрих, я беспокоюсь. Ты отказываешься говорить о Гильоме, как будто его никогда не существовало, и чем больше ты не говоришь о нем, тем глубже рана. Она никогда не заживет, сколько бинтов ни намотай. – Она подошла и встала перед ним, заставив его поднять глаза.

Генрих со вздохом отложил одежду.

– Что толку об этом говорить – его не вернешь, – хрипло произнес он и притянул ее в объятия. – Давай смотреть в будущее, думать о новой жизни, которую мы породим.

– Генрих…

– И хватит об этом. – Он прижал указательный палец к ее губам. – На этом все. Я так сказал.

Он поцеловал ее, заставив замолчать, а потом отнес в постель и любил медленно и неторопливо. Алиенора задыхалась и всхлипывала под ним, когда томительные ощущения перерастали в изысканную пытку. Она впилась ногтями в его плечи и открылась ему. Генрих прижал ее к себе, вонзаясь в нее в последние мгновения, изливая свое семя, и Алиенора радовалась его силе и ответной дрожи в своем теле, потому что хотела зачать еще одного сына, а чтобы это произошло, мужское начало должно победить женское.

В ту ночь Генрих любил ее еще дважды, а потом, обессиленный, уснул, свернувшись калачиком и прижав ее к себе. Засыпая, он прошептал:

– Я не шучу. Ни слова. Мы больше не будем об этом говорить – никогда.

Алиенора лежала, поджав ноги на своей половине кровати, чувствуя себя глубоко несчастной. Генрих, вероятно, считал, что, не упоминая о смерти сына, быстрее наладит отношения между ними, но так он лишь присыпает камни землей. Если не говорить с ним о несчастье, то как им сбросить бремя горя и раскаяния, каждому из них – своего? Им останется лишь брести по каменистой тропе, сгибаясь под тяжестью страшной ноши, пока они в конце концов не свалятся без сил.

7. Бордо, Рождество 1156 года

Утром выпал снег, словно толченым сахаром посыпав крыши и башни. Двор дворца Омбриер усеивали темные следы, оставляя недолговечную запись о тех, кто ходил там от строения к строению.

– Когда я была маленькой, мы всегда приезжали сюда на лето, – рассказывала Алиенора Изабель, пока они гуляли бок о бок в сгущающихся сумерках, закутавшись в толстые, подбитые мехом накидки. – Мы гуляли в садах и даже иногда занимались с учителями в тени вон тех деревьев.

– Мои уроки проходили в нашем замке в Акр, в Норфолке, – ответила Изабель. – Тогда я и представить себе не могла, что мне уготовила судьба.

– И я тоже, – с горечью обронила Алиенора. – Если бы знала, то еще в ранней юности бежала бы без оглядки. Возможно, потому Господь и хранит нас в неведении. – Она с нежностью посмотрела на Изабель. Если бы ее муж был смелее и решился бороться за трон, они с Изабель были бы соперницами. А вместо этого стали подругами, скроенным и хоть и из разной ткани, но все же с общим узором. – Ты, должно быть, слышала рассказы об Аквитании.

Изабель улыбнулась.

– О да, мы часто слушали истории и песни о трубадурах и прекрасных рыцарях, которые соблазняли женщин, уводя их от мужей, и пересказывали их друг другу. Кормилица предупреждала нас не поддаваться обольстителям, а мы втайне молились о том, чтобы стать дамами их сердца. Как же наивны мы были!

– Я никогда не была наивной, – грустно усмехнулась Алиенора, – разве что верила, что могу получить то, что хочу, однако эта вера угасла в тот день, когда мне сказали, что я должна выйти замуж за Людовика Французского. Мне было тринадцать лет, и мой отец недавно умер, оставив на этот счет указания в завещании, но не сказав мне ни слова.

– Когда умер мой отец, мне было шестнадцать, – сказала Изабель. – Я была единственным ребенком, и король Стефан устроил мой брак со своим сыном. В день нашей свадьбы Уильяму было одиннадцать лет. – Она посмотрела вдаль. – Я вышла замуж за него, а моя мать взяла в мужья Патрика Солсберийского – вот так мы с ней оказались во враждующих лагерях и ничего не могли с этим поделать.