Элизабет Бушан – Бонжур, Софи (страница 8)

В школе Софи постепенно удалось прибавить к своему скудному запасу сведений о войне и всю ту информацию, какую ей удалось раздобыть. Вторжение во Францию. Оккупация Парижа. Освобождение Парижа. Все это были столь значимые события, что Софи долгое время не могла понять, почему Камилла предпочитала рассказывать ей о своем детстве и горячем шоколаде, а не о том, что в итоге привело ее в домик приходского англиканского священника. Лишь став старше (и чуточку мудрее), Софи догадалась, что именно воспоминания о мелких домашних делах и событиях дают изгнанникам силы, чтобы выжить.

А еще Камилла часто повторяла: «Я сражалась за свободу. И ты тоже должна за нее сражаться».

– Ты должна разобрать и перестирать все ее вещи, – сказала Элис буквально через несколько недель после смерти Камиллы; это была несложная работа, но Элис корежило при мысли о том, чтобы сделать это самой. – Ты же знаешь, как мало у меня сил, а те, что у меня есть, я вынуждена приберечь для работы в приходе.

Спальня Камиллы была на самом верху, в одном из тех помещений, что предназначались для слуг. Софи даже показалось, что на лестнице все еще ощущается присутствие матери, словно она неким образом ненадолго там задержалась. Ее присутствие чувствовалось и в аккуратно свернутой блузе, и в залатанной юбке, висящей на вешалке, и в чулках из крученой нити, свернутых в клубок. А в ящике с ночными сорочками Софи обнаружила письмо, внутри которого оказалось еще одно письмо.

Первое письмо, адресованное Софи, было написано ее отцом; Камилла захватила его с собой, спасаясь бегством из Франции.

«Ты еще не родилась, – писал Пьер Морель, – но я все время думаю о тебе. Кто ты, что ты такое – это пока тайна. Но я очень люблю вас обеих, тебя и твою мать, и именно поэтому отсылаю вас подальше отсюда. Это мое письмо ты получишь, если мне не удастся выжить».

Второе письмо было от ее матери.

«Я так надеялась, что тебе никогда не придется читать эти строки, но, видно, время мое пришло. По опыту я знаю, что непредвиденное и ужасное может случиться в любой момент. Именно так все и случилось. Я пишу это с огромной любовью к тебе, Софи. Всегда помни об этом.

Как мы в итоге оказались в Пойнсдине?

Я сражалась на улицах Парижа вместе с твоим отцом, пока это не стало слишком опасно. Ведь вскоре должна была родиться ты, и Пьер хотел, чтобы я уехала. Я уезжать не хотела. Но в конце концов уступила, меня контрабандой вывезли из Франции, и в итоге я оказалась здесь, в Сассексе.

Твой отец был убит во время освобождения Парижа. Он сумел дожить почти до конца войны, но я уже никогда не узнаю, изменился ли он за это время. Хотя у меня постоянно было такое ощущение, словно он не просто помнит о нас, но и надеется, что вскоре мы все снова будем вместе и заживем, как нормальная семья.

У меня уже была ты, когда я поняла, что снова начинаю заболевать, и я решила остаться здесь, где у меня была работа и крыша над головой. А еще я пришла к выводу, что и в Париже, вполне возможно, буду чувствовать себя такой же отверженной, как и в этой чужой английской деревне. Здесь у тебя, по крайней мере, был какой-то дом, но я отнюдь не испытывала уверенности, что он у тебя был бы, если бы я прямо сразу вернулась во Францию.

Софи, есть определенная сумма денег, которые мне удалось привезти с собой. Это деньги твоего отца – он заработал их, продавая картины. Я сказала Ноксам, что эти деньги необходимо потратить на твое образование.

Возьми то, что от этой суммы останется, и используй для осуществления собственных планов. В жизни тебе придется порой хитрить, потому что мужчины любят брать командование на себя и диктовать женщинам свои условия. Но я хорошо усвоила преподанные мне жизнью уроки и твердо знаю, что полагаться можно только на себя. Ни от кого нельзя зависеть. Твои душа и мысли всегда должны оставаться независимыми.

Оказывается, веру (любой вариант веры) сохранить очень сложно. Кто знает, что будет с нами после смерти? Но я отчего-то уверена, что навсегда останусь с тобой, моя дорогая девочка. И в течение всей твоей жизни буду за тобой присматривать. И в свое время, когда и тебе придет пора умирать, я буду рядом. Я буду ждать тебя. Вместе с твоим отцом.

Я пишу тебе по-французски, потому что только так сохраняется некая возможность сохранить все сказанное исключительно между нами. Англичане ведь обычно очень слабо владеют иностранными языками – они островитяне, а все островитяне немного странные».

И не было у Софи ничего дороже этих двух писем.

Глава четвертая

Кухня. Арена пыток и мучений. Кухня изобретена, чтобы заживо похоронить женщину.

«Не перегибай палку, – говорила Хетти. – Некоторые женщины свою кухню просто обожают».

Но эта кухня была в ужасающем состоянии. И насквозь пропахла плесенью.

Подбоченившись, Софи обозревала поле предстоящего сражения.

В раковине навалены немытые кастрюли и сковородки. Всюду какие-то объедки. Кухонные полотенца настолько заскорузли от грязи, что просто умоляли Софи немедленно их сжечь. Стены требовали тщательного мытья, сиденья стульев, зараженных жучком, были омерзительно липкими.

После смерти Камиллы дом священника быстро и неуклонно погружался в трясину отвратительной запущенности. Детская невинность – вещь поистине спасительная и чудесная, так что до поступления в «Дигбиз» эти мерзости Софи не тревожили; но стоило ей оказаться в царстве чистой кожи, тщательно выстиранной одежды и вымытых шампунем волос, и она решила, что грязь и беспорядок в доме – это и есть происки дьявола.

Софи подмела пол, отскребла столешницу, совершила набег в прачечную и даже предприняла попытку кое-что выстирать, буквально содрогаясь от отвращения, ибо между пальцами у нее текла не просто грязная вода, а липкая жидкая грязь. Было ясно: надо отсюда бежать и для этого как-то раздобыть деньги. Свои собственные деньги. Вот только как до них добраться? И как вообще устроить переезд в другую страну? Нужно ли заказывать билеты заранее? Или, может, сперва стоило бы подыскать во Франции какое-то жилье?

Устроив себе перерыв, Софи очистила местечко рядом с хлебницей, сделала себе сэндвич со «Спамом», уселась и стала есть. Это было ужасно. Просто ужасно. Она почти с ностальгией вспоминала школьные булочки (с неизменным привкусом соды) и поджаренный хлеб (больше похожий на сухари), который они с Хетти обычно намазывали мармеладом.

Но куда хуже, чем состояние кухни, оказалась та ситуация, с которой она столкнулась, едва успев вернуться в домик священника. Она пробыла здесь всего несколько часов, но сразу оказалась замешана в тот разлад, что царил в брачных отношениях Осберта и Элис.

Религия, благотворительность, глубоко въевшаяся грязь и бесконечные запреты.

«Спам» противно прилипал к языку и – если такое вообще возможно – имел вполне розовый вкус и, в общем, являл собой отвратительное розовое месиво.

Хетти утверждала, что Софи очень сильная и храбрая – это мнение основывалось на умении Софи отбить любую атаку Лидди, которой было все равно, кого травить. Софи нашла весьма радикальное решение этого вопроса. Достаточно было всего лишь рассказать одноклассницам, что у Лидди груди разного размера и в этом очень легко убедиться. Как же хохотали девчонки, они прямо-таки выли от смеха. Но то был смех недобрый, хотя и очищающий.

После первичной уборки запах плесени, похоже, стал еще сильнее, и Софи принялась искать его источник. Но обнаружила его лишь минуты через две, сунув голову под стол, где в щель, как оказалось, завалился кусочек бекона, настолько заплесневевший, что им пренебрегли даже мыши. Софи веником извлекла эту гадость из-под стола, завернула в газетный лист и бросила в мусорное ведро.

Дегтярного мыла она старалась избегать – от него кожа на руках начинала трескаться и кровоточить – и решила для начала попросту замочить грязную посуду в холодной воде. Открыв кран, она посмотрела в окно, находившееся прямо над раковиной. На западе уже собирались тяжелые облака, обещая в скором времени дождь.

А какую, собственно, жизнь она сочла бы для себя лучшей, чем эта?

– Хорошая жизнь прежде всего должна быть полна любви, – как-то сказала она Хетти. – Не к прекрасным юношам, а к самой жизни, ко всему живому. К тому, что эту жизнь составляет. К хорошей еде, к красивой одежде, к прекрасным картинам. К чудесным людям. И к горячим пончикам.

Хетти слушала ее с таким восторгом, словно стала свидетельницей первого чтения Нагорной Проповеди.

– А ты кого-нибудь любишь, Софи?

– И ты еще спрашиваешь! Я люблю тебя, Хет. Очень люблю.

Умение любить всей душой должно было быть непременным условием хорошей жизни, но в данный конкретный момент Софи, будь проклято все на свете, не знала больше ни одного человека, которого ей хотелось бы одарить щедрой благодатью своей любви.

Однако пора было идти в церковь.

Прихватив с собой остатки сэндвича и – в связи с явной угрозой дождя – свой школьный габардиновый макинтош, Софи первым делом направилась к птичьей кормушке.

Кормушка была повернута лицом к переулку, ведущему к церкви. Очень удачно, ибо это позволяло и птицам, и прихожанам рассматривать друг друга.

Фред смастерил эту кормушку для десятилетней Софи из обрезков досок и старой шины, и она получилась прочной, способной противостоять любой непогоде.