Элизабет Боуэн – Плющ оплел ступени (страница 29)

— Мне было бы грустно с ней расстаться, — тихо проговорила Вербена, — если только…

— Расстаться с чем?

Она, замявшись, провела рукой по волосам, а мать вздрогнула и уставилась на Льюкина. Молодой человек, словно разбойник, посягал на ее дочь. Он был каким-то безликим, и это не могло не действовать на нервы.

— Всего лишь маленькая фотография, — медленно проговорила Вербена. — Я сама щелкнула их.

Комната вдруг куда-то поплыла, и в нее ворвался ослепительный свет. Льюкин перестал слышать тиканье часов, оглушительная тишина вокруг все набухала, ширилась и наконец взорвалась звуками. В ушах снова громко затикали часы.

— В самом деле? — прошептал он.

— Да, — подтвердила Вербена; озаренная каким-то неземным серебристым ореолом, словно нимфа, она пересекла комнату и скрылась в дверях. Тикали часы, неутомимо обозначая бег времени.

Они сидели рядом на диване, а фотография лежала у Вербены на круглых коленях, туго обтянутых короткой юбкой. Он было с жадностью потянулся к фотографии, но Вербена быстрым движением отвела его руку. Ему пришлось рассматривать снимок издали. Под его пылающим взглядом глянцевая поверхность фотографии должна была бы свернуться и вспыхнуть, превратившись в кучку пепла. От клетчатой ткани юбки у него рябило в глазах… На снимке, взявшись за руки стояли мужчина и женщина, их лица получились темными — солнце било в объектив; они были сняты в саду, на фоне остроконечной листвы. Мужчина чуть заметно подался в сторону.

— Я прекрасно помню день, когда их сфотографировала, — сказала Вербена.

— Правда? — откликнулся Льюкин и впился в нее глазами, словно готов был выпотрошить ее память. У девушки была полная белая шея, она запрокинула голову и закрыла глаза, призывая воспоминания.

В тот день не смолкал смех. Вербена и миссис Бриндли бегали за мистером Бриндли по всему саду и смеялись. Он никогда не улыбался, хотя был добрый, Вербена это знала. Он и тогда не улыбался и, не разделяя их веселья, но и не протестуя, семенил, как старый козел, по извилистой, посыпанной гравием дорожке сада. Вербена догоняла его с фотоаппаратом, а миссис Бриндли пыталась задержать его. Было воскресное утро. У близорукого мистера Бриндли очки соскочили с носа и раскачивались, повиснув на цепочке. Сослепу он врезался в ствол яблони и рассек себе губу, а миссис Бриндли, не выносившая вида крови, сразу побледнела, стала вся какая-то зеленая. Вербена повела мистера Бриндли в дом заклеить ему ранку пластырем. Вот здесь, она показала Льюкину пятнышко пластыря на фотографии. Пока она колдовала над ним, мистер Бриндли сидел покорный и поникший, вытянув свою до странности длинную шею. Когда они возвращались в сад, он вдруг повернулся к Вербене и сказал:

— Меня одного могло так угораздить, правда? Вы когда-нибудь натыкались на деревья?

Нет, рассмеялась Вербена, как-то не приходилось. Только с ним может такое случиться, и больше ни с кем. От его жены она знала, что с мистером Бриндли нельзя разговаривать серьезно, над ним надо подшучивать и подтрунивать, а то с тоски помрешь. Он был ужасно неуклюжий. Стоило ему к чему-нибудь прикоснуться, и он тут же это ломал или ронял, и тогда его жена принималась смеяться. Она все терпеливо сносила, сказала Вербена. Только покрикивала: «Ну, ты и старый не-дотепа!», а иногда от хохота не могла и слова вымолвить. Ее смех передавался Вербене, и они вместе смеялись до упаду. Мистер Бриндли молчал и робко косился на жену. Однажды они застали его в саду, он закапывал там разбитую чашку. — Она была очень веселая, — повторила Вербена, уставившись круглыми глазами в окно.

Скрипнуло кресло — это мать невольно поежилась:

— Кто бы мог подумать, что случится такое…

В то утро они все-таки догнали мистера Бриндли, продолжала рассказывать Вербена. Посмотрите, на снимке видно, что он старается вырваться. Набычился, — правда, заметно? — словно упрямое животное.

— Удивительно вытянутое лицо! — сказал Льюкин, рассматривая фотографию…

Да, такое уж у него было лицо. Он все время ужасно робел. Если что-нибудь ломал или разбивал чашку, то уходил из дома, долго где-то бродил и возвращался, когда жена уже спала. «У Джозефа вечно все валится из рук», — повторяла она своим неизменно веселым тоном, и среди знакомых эти слова стали привычной шуткой. Вербена ни разу не видела, чтобы она сердилась или выходила из себя, вот и на снимке она улыбается — видите белое пятно, у нее были довольно крупные белые зубы. Однажды вечером, возвращаясь из кино, они увидели мистера Бриндли: с портфелем в руках он ходил взад и вперед перед своим домом, останавливался и смотрел на окна — будто это чужой дом и он боится в него войти.

Мать Вербены вставила, что тоже не раз замечала это и ей становилось не по себе; что-то у них было неладно. Хотелось выглянуть из окна и окликнуть его.

— Вот оно что! — задумчиво пробормотал Льюкин, покусывая верхнюю губу. — И это все? А тут никто больше не замешан? Почему же он именно в этот день?

— Как же! Разве мама не рассказала? Неделю назад его уволили с работы. Это обнаружилось, когда жена позвонила ему в контору. Ведь он каждое утро, как обычно, уходил на службу, бог знает, где он проводил весь день, а возвращался все позже и позже.

— Но они были состоятельные люди, — недоумевающе сказала мать Вербены. — Имели неплохие доходы. На его жалованье не проживешь, она сама говорила мне при нем. Его увольнение не отразилось серьезно на их финансах. Не думаю, чтобы все случилось из-за увольнения.

— Я тоже не думаю, что причина в этом, — согласилась Вербена. — Когда он приходил домой, она с ним особенно и не разговаривала, только смеялась.

Вербена подарила Льюкину фотографию, он почтительно принял ее и тут же спрятал в блокнот. Ему не терпелось поскорее вернуться в редакцию «Вечернего крикуна»; его неугомонный дух томился, прикованный к медлительному телу. Только тут он заметил, что сидит почти вплотную к Вербене, и словно в тумане увидел закругленные носки туфелек на изящных ножках, которые она вытянула перед собой.

«Жена узнает правду и толкает отчаявшегося мужа к трагической развязке». Вот он, тот самый материал, который требовался для «Вечернего крикуна». И у Льюкина в руках последняя фотография, на ней можно разглядеть пластырь, который следователь, осматривая труп, наверняка обнаружил на губе мистера Бриндли. Это подтверждало, что фотография совсем свеженькая. Лучшего и придумать нельзя. Часы напомнили, что давно пора в обратную дорогу.

— Я вам бесконечно признателен, — сказал Льюкин, поднимаясь. — Ужасно любезно с вашей стороны. Вы можете на меня вполне полагаться. Я не злоупотреблю вашим доверием.

По лицу матери, приветливо обращенному к нему, пробежала легкая тень, когда она поняла, что означает «не злоупотреблю вашим доверием». Но все равно утро удалось на славу, и она, прощаясь, любезно протянула ему руку. Пригласила как-нибудь заглянуть к ним в воскресенье на чашку чая, они всегда в это время дома.

— Ведь ты всегда дома к чаю по воскресеньям, дорогая?

— Иногда, — небрежно ответила Вербена, постукивая по барометру. Стоя в дверях, дама в зеленом крикнула вслед стремительно убегавшему Льюкину, что их фамилия — Томас, а их вилла называется «Глен».

Ничего не видя вокруг и даже не оглянувшись на «Моэлло», он во всю прыть мчался к такси. Душа его пела, как пташка.

СЛЕЗЫ, ПУСТЫЕ СЛЕЗЫ[10]

Фредерик разразился слезами посреди Риджент-парка. Его мать, видя, к чему идет, прикрикнула:

— Фредерик, как можно, прямо посреди Риджент-парка!

По правде говоря, расплакался он не посреди, а в углу парка, одном из тех бойких его уголков, прямо за большими воротами, где сходятся две дорожки и переброшен мостик через прелестное изогнутое озерцо. Мимо торопливо сновали люди, мостик гудел от их шагов. Тополя возносили в небо свои хрупкие зеленые метелки; прозрачные сквозные ветки плакучих ив, чей плач никого не возмущал, трепетали над озером. Майское солнце брызгалось золотом сквозь колышущиеся деревья; тюльпаны хоть и совсем распустились, пестрели все так же весело; длинная лодка, на борту которой сидели три девушки, влетела под мост. Фредерик — колени у него подгибались — уткнулся красным, перекошенным лицом в живот матери так, словно хотел зарыться в нем. Она выхватила платок и стала вытирать его лицо под серой фетровой шляпой, горестно приговаривая:

— Нельзя же так, ты ведь давно вышел из пеленок!

Ее слова привлекли к ним внимание — промолчи она, и вокруг сочли бы, что у него вынимают соринку из глаза.

Он уже вышел из того возраста, когда плачут, — просто стыд и срам. На нем был серый фланелевый костюмчик с бриджами, и он вполне мог сойти за школьника, хотя ему исполнилось всего семь лет и он еще занимался дома. Мама говорила ему чуть не каждую неделю:

— Не представляю себе, что только о тебе подумают, когда ты пойдешь в школу.

Она настолько стыдилась его плаксивости, что даже ни с кем о ней не говорила; никакая постыдная телесная немочь не удручала ее сильнее. Раз она даже было взялась за перо: решила написать в колонку «Голос матери» одного весьма дельного женского журнала. «Я вдова, — начала он, — молодая, с хорошим характером, и мои друзья говорят, что у меня редкостное самообладание. А вот мой мальчик…» Она хотела подписаться — «миссис Д. Суррей», но что-то ее удержало; нет, решила она, не стоит, все-таки он сын Топпи… Элегантная, подтянутая дама, вот и сегодня на прогулку она вышла в костюме с черно-бурой лисой, белых перчатках и темно-синем токе — чуть-чуть, в самую меру, надвинутом на лоб; такой даме не к лицу гулять по Риджент-парку с зареванным сыном. У нее, конечно, могут быть сыновья, но не такие, нет, ей и впрямь куда больше подошло бы прогуливать собачку.