Элизабет Боуэн – Плющ оплел ступени (страница 24)

Между ними завязалась потасовка. Мария пронзительно взвизгнула и укусила ему руку.

— Ах, вот оно что, ты еще и кусаться! Знаю, знаю, ты девчонка, и редкостная гадина притом. Я думал, девчонок не принято колотить лишь потому, что они куда более милые, приятные и привлекательные, чем мальчишки, во всяком случае, так считается. — Он отбил удар и, ухватив Марию за кисти, отодвинул на расстояние протянутой руки. Побагровев от злобы, они сверлили друг друга глазами.

— А еще викарий!

— А еще барышня, негодяйка этакая! Вот я тебе покажу… Эх, если бы Доусли узнали, то-то бы они порадовались! — И мистер Хэммонд испустил вздох облегчения.

— Скотина, скотина здоровая!

— Жаль, что ты не моя сестра, — сказал мистер Хэммонд, — не то я бы занялся тобой раньше. Ты б у меня шелковая стала. Гонял бы что ни день по саду, да так, что ты бы от меня на деревьях спасалась.

— Социалист!

— А теперь вон отсюда! — мистер Хэммонд отпустил ее руки. — И учти, у тебя такой вид, что если не хочешь, чтобы на тебя показывали пальцами, не вздумай идти через дверь, лезь в окно. А теперь — марш домой и ябедничай, сколько хочешь, миссис Доусли.

— Можете попрощаться со своей карьерой, — сказала Мария, бережно растирая кисти. — Я так и сообщу в газеты: «Викарий в припадке страсти изувечил племянницу баронета». Да уж, мистер Хэммонд, с чем, с чем, а с карьерой вам придется проститься.

— И пусть, пусть, дело того стоило, — приговаривал мистер Хэммонд. Ему шел двадцать пятый год, и он не бросался словами. — А теперь вон, — рявкнул он, распахивая окно, — не то я тебе так наподдам, что ты вмиг вылетишь отсюда.

— Вы ведь мне теперь все равно что брат, верно? — обронила Мария, чуть замешкавшись на подоконнике.

— Никакой я тебе не брат! Вон!

— Мистер Хэммонд, я же пришла открыть вам душу. Но я никак не предполагала, что вы накинетесь на меня с кулаками, до сих пор никто так со мной не обращался. Впрочем, я вас прощаю, потому что гнев ваш вполне оправдан. Как это ни печально, но вы не на шутку скомпрометированы. Прочтите-ка вот это. Это копия письма, которое я три дня назад отправила тете Ине. — И Мария протянула мистеру Хэммонду листок. — Может быть, я и страшила, и пакостница, и испорчена до мозга костей, но вам придется признать, мистер Хэммонд, что дурой меня не назовешь.

Мария следила за тем, как мистер Хэммонд читает письмо.

Через полчаса к пасторскому дому подошел мистер Хэммонд — ну точь-в-точь ходячие каминные щипцы, волоча за собой сникшую, измочаленную Марию. Мария беспрестанно икала, ей открылось, что мистер Хэммонд начисто лишен чувства юмора. И вдобавок (вот жалость-то) еще и очень высокомерный. «Врунья несчастная!» — кинул он ей тогда свысока так, будто к какой-то козявке обращался, а теперь буквально тащит ее за собой. Слава богу, у нее шкирки нет, не то тащил бы за шкирку! Мария была вовсе не прочь, даже любила, когда ее поколачивали, но не переносила, когда ее презирали. И вот ее ведут в кабинет, где ей вдобавок предстоит скандал с мистером и миссис Доусли. Похоже, что ей не отвертеться еще от одной исповеди, а она до того вымоталась, что привычные навыки не срабатывали, и она не знала, с чего начать. Она попыталась хотя бы в самых общих чертах представить себе ей ждать и не явится ли сюда дядя Филип с хлыстом — отстегать мистера Хэммонда.

По тяжелой челюсти мистера Хэммонда ходили желваки, выражение лица у него было самое что ни на есть свирепое. Дорис Доусли, торчавшая в окне гостиной, едва завидев его, в ужасе скрылась.

— Дорис! — рыкнул мистер Хэммонд. — Знаете, где ваш отец? Марии нужно ему кое-что сообщить.

— Не…а, — сказала Дорис, возникая в дверях. — Только тут Марии пришла телеграмма — мама ее вскрыла, что-то такое о письме.

— Еще бы! — сказал мистер Хэммонд. — А ну давайте ее сюда!

— Нет, нет, — сказала Мария и попятилась от телеграммы.

Мистер Хэммонд, отнюдь не фигурально скрежеща зубами, взял у Дорис телеграмму.

ТВОЕ ПИСЬМО УНЕСЛО ЗА БОРТ (читал он) ЕДВА ПРОЧЛА ПЕРВУЮ ФРАЗУ УМИРАЮ ТРЕВОГИ ПРОШУ ПОВТОРИТЬ ОСНОВНОЕ ТЕЛЕГРАММОЙ ДЯДЯ ФИЛИП ХОЧЕТ ЧТОБЫ ТЫ ПРИСОЕДИНИЛАСЬ НАМ СРЕДУ МАРСЕЛЕ ДОУСЛИ НАПИШУ ТЕТЯ ИНА.

— Бедная леди Римлейд, как она все принимает близко к сердцу, — сказала добрая Дорис.

— Кое-кто не заслужил такой хорошей тетки, — сказал мистер Хэммонд.

— Боюсь, что мне в этом кругосветном плавании скучновато покажется после жизни в тесном семейном кругу: вы ведь для меня были все равно что братья и сестры, — грустно сказала Мария.

ПОПУГАЙ

Когда улетел попугай миссис Уилсден, он бледно-зеленой полоской перечеркнул небо и устроился на каштане в конце сада, невидимый в ветвях. То есть невидимый для Мод Пемберти и Элинор Фитч, которые высматривали его, ладонями защищая глаза от раннего бьющего света, покуда Мод не обнаружила вдруг его головку, мерно, как буек, колышущуюся багряным пятнышком на волнах нижнего слоя листвы. Солнце зажгло сразу все восковые свечи на цветущем каштане. Запах пыльцы будоражил Элинор Фитч; весь конец мая она норовила пройти мимо каштана, вздыхая о смутном и давнем. Мод была влюблена, ей было не до какого-то цветущего дерева; да и дел по дому у нее, у горничной, было побольше, чем у хозяйкиной компаньонки мисс Фитч.

Обе снизу смотрели на попугая, всполошенные и несчастные; это Мод забыла закрыть окно, это Элинор чистила клетку. Медленно, не опуская заклинающих взглядов, они двигались к дереву, будто туда их тянуло магнитом.

Попугай не обращал на них никакого внимания. Он качался на ветке, раздраженно выдирая крылья и хвост из длиннопалой листвы. Сдвинув язык набок, наклонив голову, он вращал глазами в страхе и восторге. Несколько раз он терял равновесие, с задушенным воплем подавался вперед, повисал чуть ли не вверх ногами, а потом оправлялся, укоризненно озирал свои коготки и семенил дальше по ветке, пока его не настигал снова лиственный шквал. Он отчаянно хорохорился и вид имел, надо сказать, совершенно дурацкий.

У миссис Уилсден не было ни братьев, ни кузенов, ни возлюбленных, и уж тем более моряков, и никто из таковых, соответственно, не мог ей привезти попугая из далекой Индии. Темноликие мужи ослепляли его, быть может, золотым качанием серег на рдяном фоне океана и ласкали багряно-шелковую головку. Так утверждала не без игривости миссис Уилсден, и Элинор рада была б ей поверить; но у попугая не было ореола экзотики. У него не было родословной; миссис Уилсден приобрела его на аукционе на другом конце Лондона — новехонького попугая, в превосходном состоянии, в лучшем даже, чем сочинения лорда Литтона и комод красного дерева. За его разговорчивость поручились, но никто не слышал от него ни глубоких, ни деловых, ни даже резких суждений. Погрузясь в самоанализ, он часами упоенно твердил: «Попка-попка-попка» либо заводил: «Пошли свет твой» — именно этот стих псалма и ни слова более. Как вы с ним ни заговаривайте, как его ни ублажайте, как ни сюсюкайте, как ни ругайтесь, он только поведет на вас слегка недоброжелательным оком и скажет: «Минни? Минни! Том? Минни!»

Миссис Уилсден любила попугая и подолгу просиживала с ним рядышком по вечерам. Его выносили к столу и ставили клетку на почетном месте рядом с хозяйкой на большой деревянный поднос. Элинор ненавидела попугая и всегда чистила клетку ни свет ни заря, еще до завтрака, чтобы уж поскорее отделаться. Так и получилось, что попугай улетел в четверть девятого утра, пока миссис Уилсден еще спала и пока не дрогнули желтенькие ситцевые шторки на ее окнах. Миссис Уилсден сегодня заспалась; а будить ее не станешь, будить ее не захочешь. Элинор и Мод стояли в росистой траве, и ноги у них промокли, а руки чесались сгрести попугая за крылья и чешуйчатые лапки и затолкать его, вопящего, обратно в клетку.

У Элинор голова пошла кругом. Она знала, что сделалась компаньонкой миссис Уилсден по той же самой причине, по какой упустила сейчас попугая, — она ужасная неудачница. Она знала, что она девушка неглупая, иначе она, пожалуй, и привязалась бы к миссис Уилсден; она знала, что она девушка здравомыслящая, иначе не могла бы она так долго ее выносить. Она знала, что, видимо, она девушка хорошенькая, иначе миссис Уилсден со своим тонким вкусом, самым ярким проявлением которого был попугай, ни за что не наняла бы ее. Она знала, однако, что чары ее не чересчур опасны, ибо хотя она готова была выскочить за первого сколько-нибудь стоящего встречного, лишь бы избавиться от миссис Уилсден либо от необходимости шевелить мозгами, тоже довольно противной, — встречный, даже и вовсе не стоящий, покуда не появлялся на горизонте. Она, конечно, и думать не думала о мужчинах, потому что полностью соглашалась с миссис Уилсден, что думать о них — дурной тон; просто порой ее занимала мысль о том, когда же миссис Уилсден останется в прошлом. С этой именно мыслью она и отвернулась от клетки, чтоб поглядеться в зеркало, и именно глядясь в него, и услыхала она стук незапертой дверцы и шелковый шелест полета. При таком обороте дела миссис уилсден могла очень даже скоро остаться в прошлом; сердце у Элинор сжалось от тревоги за собственное благополучие, небо помутилось в ее глазах и поплыли свечи каштана.

— Чего плакать-то, мисс, — сказала Мод. — Небось от слез толку чуть.