Элизабет Боуэн – Плющ оплел ступени (страница 26)
Тень дома прохладно легла на Элинор, когда, оставляя позади ветер, блеск и юную непорочность утра, она ступила вместе с миссис Ленникот на ступени веранды. Потом было так много сирени в гостиной и она так сильно пахла, что больше Элинор ничего не запомнила, кроме того, что комнату со множеством низких диванчиков тиранически подавлял треугольник рояля. Она по-прежнему старалась не дышать и ступать на цыпочках, и ее как бы засасывало в длинную сверкающую воронку порока, в конце которой ей виделся попугай, смутным пятнышком на фоне знакомых небес. Комната выходила на запад, и потому в ней было темно; зато рядом золотой солнечный брус ярко пересекал мозаичный паркет холла. Совсем не так падал солнечный свет через подобную же стеклянную дверь на клеенку миссис Уилсден.
— Вы ведь из этой тесной семейки, да? — спросила миссис Ленникот. — Девочки на велосипедах, такие хорошенькие, и песик, свирепый на вид, вечно за ними гоняется — хотя, я уверена, что милейшая собачка и верный друг, — нет, тут прямо ступеньки, под арку. Я пойду впереди?
Элинор сказала — нет, она не из Филпотов.
— Так много народу на этой улице, правда? Никогда б не подумала, что столько людей живет не в Лондоне. Конечно, видишь дома, но не отдаешь себе отчета, что внутри там жизнь и это не просто так, правда?
Элинор шла следом за скользящим мерцанием платья и благовонным шелестом. Миссис Ленникот была не из таких женщин, которые шуршат юбками. Бархатный ковер неподатливо скрипел под ногами; он ей показался сперва отвратительно скользким. Над лестницей висели гравюры, и Элинор, содрогаясь, отводила от них глаза. В ее броню полетели первые стрелы; она попалась, она была в доме у этих Ленникотов; ей навязали его тени и запахи, и никуда от них было не деться.
Затем наверху открылась дверь, и мистер Ленникот вышел из своей спальни на площадку. Элинор застыла и прижалась спиной к стене; она задела плечом за раму, и картина отчаянно затрепыхалась. Элинор зажмурилась, и в конце сверкающей и неотвратимой воронки дрогнул и поблек попугай. Было страшно. Воронка сжималась вокруг Элинор; ей захотелось сбежать.
— Господи, кто там еще? — закричал мистер Ленникот.
— Это одна девушка пришла забрать попугая, миленький.
— Попугая? — в отчаянии отозвался мистер Ленникот. — Когда это мы завели попугая? И почему ты не заплатила? Куда ты деваешь все деньги? Я же тебе говорил! Достаточно, что за солнечными часами пришли и их отобрали! Мне безразлично, будут ли у тебя солнечные часы, попугаи и ульи, но те, кто за ними приходит, полны праведного негодования, и я…
— Это ее попугай, — сказала миссис Ленникот. — И он на крыше. Идите сюда, — прибавила он, оборачиваясь к Элинор, — и позвольте представить вам моего мужа, мисс… ой, ну что это я!
— Фитч, — прошептала Элинор, и снова язык присох у нее к гортани, и она медленно подняла глаза. Сперва она увидела ноги мистера Ленникота, очень худые, костлявые и поросшие черным волосом ноги. Затем были, казалось, метры и метры схваченной халатом фигуры, длинный шест, слегка изогнутый и вздутый там, где руки входили в карманы; потом был длинный подбородок в синеватом пушке и озабоченное испанистое лицо.
— Чем могу быть полезен? — спросил мистер Ленникот, и зубы его сверкнули.
— Чем он может быть полезен? — спросила миссис Ленникот и с таким порывистым воодушевлением обернулась и наклонилась, что Элинор, поднимавшаяся за нею ступень в ступень, чуть не угодила к ней в объятья. Глаза у миссис Ленникот были той ясной сини, на которую наползает туман, когда они лишены выраженья; они меняли цвет, как вода. В ней были воодушевление и отвлеченность.
Солнце лилось в лестничное окно и подпаляло драконов на мистере Ленникоте; он словно смотрел с церковного витража, и его живописная худоба дополняла иллюзию.
— Можно вылезти по моей водосточной трубе, — сказал он, быстро оценив обстановку, — у меня там чердачное окно и оттуда рукой подать до конька крыши.
Размашистым жестом он потуже запахнулся в халат, решительно затянул пояс, чуть шаркая шлепанцами, вернулся по лестничной площадке к своей двери и распахнул ее перед Элинор.
— Наверное, попугая там уже нет, — сказала она. — Он… Он, наверное, улетел… Он мне сегодня не понадобится, большое спасибо.
— Что вы! Ужасно, если потеряется такой прекрасный попугай! — простонала миссис Ленникот.
— Но как же я…
— Да ну вас, — вдруг произнес глубокий голос мистера Ленникота. — Девушка в ваши годы должна прыгать, как кошка. Нет, послушайте, вам и не придется. Я пойду и поймаю его, а вы высунетесь из окна и его у меня возьмете.
— Надо будет его сунуть во что-нибудь, — сказала миссис Ленникот. — Погодите-ка, я принесу картонку.
Она принесла картонку в пестрых разводах и с какой-то французской фамилией. Картонка была такая большая, что Элинор пришлось обнять ее обеими руками и прижать подбородком, чтоб удержать. Ветер задувал в окно мистера Ленникота; шторы рванулись навстречу, когда, вся напрягшись от ужаса, Элинор шагнула через порог следом за одраконенной спиной и оставила позади миссис Ленникот, лестничную площадку и единственный (кроме смерти) путь к отступлению. В комнате пахло сигаретами и мужскими притирками и был скошенный потолок. Она вспомнила про все эти жуткие книги и еще тесней прижала к себе картонку, не только физически, но и морально на нее опираясь.
Мистер Ленникот, стиснув зубы, держался за подоконник и тянул одну ногу к водосточной трубе. Элинор думала о том, придется ли ей опознавать тело и насколько это ее скомпрометирует. Она не отрываясь смотрела на мистера Ленникота, который, согнувшись вдвое, как воин-индеец, лез по водосточной трубе, пока он не миновал окно и не исчез из виду.
Элинор полегчало, когда миссис Ленникот вошла и села на постель. Она закурила сигарету и сказала, что Черчилль не разобьется, что погода сегодня прелестная, а Черчилль так редко гуляет, и пусть Элинор не волнуется. Они услышали грохот и поняли, что мистер Ленникот уже наверху.
— Может, вы ее подержите, — сказала Элинор, — а я, пожалуй, тоже полезу, раз попугай мой. (Чтоб Ленникоты не думали, что она уж этого-то испугалась.)
— Хорошо, — сказала миссис Ленникот и, зажав уголком рта лихо воздетый мундштук, приняла в свои руки картонку. Элинор поползла по водосточной трубе вслед за мистером Ленникотом.
— Э-гей! — кричал сверху мистер Ленникот. — Прекрасно! Сюда! Сюда! А где Свинюша? Свинюша тоже идет? Тут… тут просто великолепно, просто изумительно! Ну — давайте! Р-раз!
Он взял ее за обе руки и подтянул. Он сидел верхом на крыше, а Элинор, подоткнув юбку, села бочком. Набежали белые облака, и ветер их гнал, как пушистые мячики; тополя, секретничая, наклонялись друг к дружке и весело расставались, раскланявшись. Дочка Филпотов возилась с велосипедом у себя в саду, но наверх она не глядела. У нее была такая узенькая, такая невинная спина, Элинор чуть не расхохоталась от радости и заправила волосы за уши.
— А попугай? — спохватилась она и стала быстро озираться. Ветер ерошил волосы мистера Ленникота, но тот не шевелился, смотрел на облака и чему-то улыбался.
— Попугай? — отозвался он и вдруг ужасно всполошился. — Какой попугай? Где? Ах, да! Господи! Где же он?
— Вот он, — шепнула Элинор, потому что попугай как раз скользнул к ним по крыше и уселся с нею рядом. Перья у него растрепались, глаза бегали, головка потускнела и поникла. Он стал как-то меньше, печальней, ему было совершенно не до паясничанья. Устало и для порядка он клюнул Элинор в палец, когда она сгребала его, но ничего не сказал, когда она его ткнула себе под мышку.
— Бедненький, — сказал мистер Ленникот. — Знаете ли, другие птицы, наверное, его потузили. Они не любят, когда кто-то иного цвета. Вообще никто этого не любит, знаете ли. Ужасно забавно.
И он затуманился от собственных слов, а Элинор задумчиво разглядывала его.
— Черчилль, ты поймал попугая? — поинтересовалась миссис Ленникот, высунувшись из окна под ними.
— Нет. То есть да! — крикнул в ответ ее муж. — Мы нашли попугая, он не в самом хорошем виде, но довольно легко нам дался. Где корзинка?
Миссис Ленникот ужасно далеко высунулась, длинными, нежными руками обнимая картонку. Крышка чуть съехала, и она одним пальцем придерживала ее, пока мистер Ленникот осторожно спускался с крыши с попугаем под мышкой, и затолкала птицу в хлопья папиросной бумаги, радостно покрякивая.
— Крышку прихлопните! — крикнула, вся красная, Элинор. Миссис Ленникот исполнила ее указание и тихо отпрянула в комнатный сумрак, тесней прижимая картонку к себе и с опаской поглядывая на то, как она сотрясается от протестов попугая.
Ну вот, теперь оставалось отнести попугая домой, запереть дверцу клетки, и тут и кончается этот час утра; пустяк, нелепица; пропащий час, он вытек сквозь щелочку в ее жизни, и его как не бывало. Она спустилась с крыши вся пустая: пониже — пустой желудок, а сверху — пустая голова, в которой, неясные, как облака, проносились желанья. Она вздыхала так, как привыкла вздыхать под каштаном, и ей не хотелось уходить с солнечной лестницы, где мистер Ленникот опирался на дверной косяк у нее за спиной, а миссис Ленникот, присев на корточки, укрепляла крышку картонки желтенькой лентой. Попугай совершенно затих; может, ему тоже домой не хотелось.