Элизабет Боуэн – Плющ оплел ступени (страница 20)
— Я тоже прислушиваюсь, — прошептал он.
— Шаги на тропинке слышны издалека.
— Разве вы не поняли, что идут двое?
— Поняла, но не хотелось в это верить.
— Может, мне выйти ему навстречу?
— Ни в коем случае. Он рассердится, что я впустила в дом чужих.
— Мы скоро уйдем. Чем я могу помочь вам?
— Ничем. Остается одно — ждать.
— Если бы я только мог сделать так, чтобы поскорее наступило утро, — воскликнул Джеффрис, сам не совсем понимая, что же он хочет этим сказать.
— Что? — равнодушно переспросила Энни. По ее щеке катилась слеза.
— Господи, ну что же вы так беспокоитесь!
— Беспокоюсь?! Мне не о чем беспокоиться. Он просто… где-то задерживается.
— Конечно, конечно, — ему хотелось как-то облегчить ей муку ожидания, накинуть тетушке мешок на голову или грохнуть об пол тикающие часы. Но ни того, ни другого он не мог сделать и потому сказал: — Нам пора, если хотим успеть на автобус, — встал, отодвинул стул и посмотрел на Джеймсона.
Трудно было уйти, и они мешкали в нерешительности — так пламя свечи дрожит и гаснет на ветру. Они взяли куртки, медленно натянули их. Крючки у очага снова опустели в ожидании хозяина. Энни провела ладонью по мокрому рукаву Джеймсона, вздохнула и пошла к двери проводить их. Тетушка осталась у неубранного стола, удивленная и обиженная.
— До свидания, — сказали они, и тетушка смотрела им вслед долго и печально, а потом взгляд ее обратился к привычным вещам. Выходя из комнаты, они оглянулись на нее в последний раз. Она неподвижно сидела, скрестив на груди руки, уставившись на лампу.
— Если мы встретим его… надо ли… можем ли мы… — бормотал Джеффрис, проходя мимо Энни, стоявшей в дверном проеме.
— Нет, — с горькой усмешкой ответила она, — ничего не надо говорить. Если встретитесь, значит, он возвращается домой.
— До свидания, — пробасил Джеймсон, протягивая Энни свою большую руку. — Вы были так любезны. Большое спасибо за чай и… за приют. Это было так любезно с вашей стороны.
— Не стоит благодарности, — рассеянно ответила она и так же рассеянно протянула Джеффрису руку. Он вздрогнул от прикосновения прохладных пальцев, хрипло сказал «до свидания» и шагнул за порог, в черную бездну, поглотившую его. Джеймсон протопал следом. Дверь громко захлопнулась. Скрипнула задвижка, звякнула цепочка. Они шли по тропинке, вытянув перед собой руки, как слепые. Глаза постепенно привыкали к темноте. Изгородь и канал показались еще более зыбкими, чем прежде. Тихо прикрыв калитку, они вышли на прибрежную полосу и быстро зашагали вперед, по-прежнему вразнобой шаркая по гальке. Воздух стал холоднее, дождь — плотнее и мельче. Казалось, бечевнику не будет конца, он все вился и вился перед ними. Внезапно их шаги зазвучали громче, под ногами была твердая дорога. Из темноты выступали очертания кирпичного завода. Просто не верилось, что тропинка кончилась.
— После чая чувствуешь себя бодрее, — сказал Джеймсон, впервые нарушив молчание.
— Гораздо лучше… Какой странный дом!
— Интересно, когда же он вернется?
— Этого мы не узнаем никогда.
Приятели нащупали узкий проход в заборе, выбрались на проселочную дорогу и пошли, шлепая по лужам и увязая в грязи.
— По ее словам, отсюда уже недалеко. Засиделись мы у них. Как думаешь, успеем на автобус?
— Трудно сказать. Джеймсон, что же, мы так и не узнаем, вернулся ли он домой?
Никто не ответил ему.
Они брели во мраке, звоном отдававшемся в ушах.
ВCE ЗЛО ОТ МУЖЧИН…
На углу перед пожарным депо, в том месте, где Саутгемптон роу сливается с Тэобальдс Роуд, тщедушный человечек, спешивший в контору после обеденного перерыва, попал под грузовик. Он попятился назад, пропуская такси, когда случилось непоправимое. То, что от него осталось, увезли в больницу, где он пролежал несколько дней неопознанным, потому что в его карманах не оказалось никаких документов.
На следующее утро после этого случая дама, живущая на окраине провинциального городка, получила письмо, надписанное незнакомым ей почерком. Вид конверта поразил её: он был точно таким, каким она его себе представляла, ожидая письма вот уже четыре дня. Прикусив губу, она осмотрела его со всех сторон. В унылое, тихое утро столовая выглядела сумрачней обычного. С самого утра, пока она вставала и одевалась, ее не покидало чувство нарастающей тревоги. Мужа не было дома, и, когда она села завтракать в одиночестве, окна столовой показались ей еще более далекими. Она налила себе чаю и подняла металлическую крышку, которой было прикрыто блюдо. Увидела одиноко лежащую на блюде сосиску и решилась открыть письмо.
Не дочитав его до конца, она облокотилась на стол, подперев кулаками подбородок. В эти минуты мы лишены странного удовольствия взглянуть со стороны на собственный затылок. Впервые в жизни она испытала неприятное чувство, будто кто-то не просто взглянул, а неотрывно уставился ей в спину. В присутствии мужа у нее такого никогда не бывало.
— Подумать только. Всего каких-нибудь час и десять минут. За такое короткое время я узнала больше, чем за все эти годы.
Вот так живешь и не знаешь, до чего не похожа на всех остальных.
Она сложила письмо и принялась гадать, как его зовут. «Ивлин, — предположила она, — а может, Артур или Филип» Его звали Чарльз.
«Я так хорошо знаю тебя, — говорилось далее в письме. — Ты еще не успела снять перчатки, а я уже знал, что ты замужем. Все эти годы ты из последних сил отбивалась от жизни. Я знаю какие книги ты читаешь, что разглядываешь на улицах своего города с этим ужасным названием. Ты живешь в мрачном доме который выходит окнами на шоссе. Как часто стоишь ты в освещенном окне, склонив голову на раму, и на твоем лице играют блики заходящего солнца, пробившегося сквозь поникшие листья деревьев. От звука шагов ты вздрогнешь и отпрянешь от окна в свою загроможденную вещами комнату. В то утро, когда ты получишь это письмо, выйди в сад с непокрытой головой, чтобы в твоих разметанных ветром волосах заиграл солнечный луч. В эту минуту я буду думать о тебе…
Твой муж, твои дети бесцеремонно вторгаются в твою жизнь. Даже дети своими маленькими нежными ручонками причиняют тебе боль, но ты остаешься такой же непроницаемой и одинокой, как прежде. На том поэтическом вечере ты медленно выплывала из самой себя, как нимфа из леса. Ты приближалась, будто призрак в белом, скользящий меж деревьев, и я кинулся навстречу, когда ты повернулась, чтобы исчезнуть…»
Щеки ее пылали.
— Господи! — воскликнула она, прикусив ноготь большого пальца. — Подумать только, как пишет, как пишет! Подумать только, живет в доме 28 по Эбирэм Роуд, Уэст Кенсингтон. Интересно, женат он или нет? Очень интересно. — Ею овладела сладкая истома. — Стихи! Наверное, он пишет стихи. Подумать только, он угадал, что я люблю стихи!
«… Думаю послать тебе мои стихи. Они еще не вышли, но я отдал их перепечатать. Когда выйдут, на книге вместо посвящения будут стоять твои инициалы. Меня непрестанно гложет мысль о том, что ты живешь одна среди чужих, причиняющих тебе страдания: пустые лица близких, холодные глаза. Как мне знакомо все это: стылое утро, угарный день, непереносимый вечер при свете ламп, ночь…»
— Нет, — решила она, — он определенно женат.
«…и твое усталое, потерянное лицо, обращенное безо всякой надежды на первые проблески света в окне…»
А она-то, бессовестная, спит всю ночь как убитая!
Вошла кухарка.
Когда меню на день было заказано, а завтрак, на время которого письмо было вставлено за отворот стеганого чехла для чайника, полуукрадкой съеден, она поднялась к себе и стала мерить шляпку, в которой была в Лондоне, расположив боковые створки трюмо таким образом, чтобы видеть себя в профиль. Она подалась вперед, неотрывно смотрела на точку в пространстве — граненую пробку флакона от духов. Глубоко вздохнув, она начала медленно стаскивать с руки перчатку.
— Все эти годы, — произнесла она вслух, — все эти долгие годы ты отбиваешься от жизни, как можешь. — Она посмотрела в зеркало, где отражалась уютная, скромно обставленная комната, на белые стены, отливавшие розовым от занавесок и ковра, на две кровати красного дерева, застеленные пестрыми пуховыми одеялами. Над камином висели фотографии ее тетушек, детей, жены деверя; над умывальником — гравюра «Пастырь добрый», а над кроватями «Любовь среди развалин». На полке стояли миниатюрные вазочки из французского фарфора, которые Гарольд подарил ей в Дьеппе, и фотогравюра Люксембургского сада, которую она подарила Гарольду. В книжном шкафу выстроились поэтические сборники в красивых разноцветных замшевых переплетах и еще одна книга, белая с золотыми розами, — «Радость жизни». Она встала и запихнула роман, взятый из местной библиотеки, в нижний ящик комода. — Какой же смысл, — рассуждала она, — идти в сад, раз нет ни солнца, ни ветра, да и сада тоже? — Она посмотрела на свое отражение в зеркале. — Нет, в этой шляпе на Хай-стрит не выйдешь. В ней есть что-то нелепое. Половина десятого, Гарольд вернется в половине двенадцатого. Интересно, привезет он мне что-нибудь из Лондона?
Она густо напудрилась, сменила шляпу и серьги, вынула из комода пару ношеных перчаток и спустилась вниз. Потом быстро побежала опять наверх и смахнула с лица пудру.
— Как лесная нимфа, — пробормотала она, — скользящая меж деревьев.