Элизабет Арним – Мистер Скеффингтон (страница 49)

– Непостижимо, – улыбнулась Фанни.

– Послушай, Фанни…

Эх, все не по плану, подумал Эдвард. Сам он старается изо всех сил: еще раньше настроился на то, что до конца совместной жизни с Фанни будет стараться изо всех сил, – а от нее помощи ни на грош. Зачем, к примеру, это «непостижимо», да еще и сказанное таким тоном? Какой от него прок? В нем определенно заложена насмешка, и кто смеется? Женщина, которую собираются осчастливить! И над кем? Над ним, от которого всего шесть недель назад зависело, казнить или миловать обитателей целого…

Эдвард сделал изрядное усилие и подавил-таки бунт в крови. Нечего ей закипать – не время для этого и не место. Пускай уймется. Терпение и еще раз терпение, ибо слишком многое поставлено на карту, чтобы позволить себе приступ гнева. Пожалуй, самым правильным сейчас будет поцеловать Фанни. И впрямь: он, планировавший начать с поцелуя, до сих пор еще даже не приблизился к осуществлению задуманного, и все потому, что Фанни отворачивает голову, все потому, что ее шея так напряжена, а вид столь неприступен. Да, но не только. Дело еще и в другом: голова-то не прежняя. Бессмысленно закрывать на это глаза, бессмысленно себя обманывать. Это очевидно даже в полутемной комнате. А данный факт – что голова не прежняя – всякого мужчину с толку собьет.

И женщину, думала Фанни, женщину тоже сбивает с толку тот факт, что голова – не прежняя. Фанни, не строившая планов касательно Эдварда, смирилась бы с его головой, если бы только он не тискал ее руки и не глядел так, словно жаждет устроить ей сеанс плотской любви. Ведь что пристало двоим старым друзьям (ладно, пусть не старым, пусть пожилым) при встрече после долгой разлуки? Сидя рядышком, вспоминать общих знакомых – кто из них умер да отчего; обсуждать климат и даже, если угодно, европейскую ситуацию.

Но Эдвард не желал ничего обсуждать. Полный энтузиазма, он спешил сделать как можно больше шагов в направлении, которое сам себе избрал. И вот, без страха и сомнений, он сильнее стиснул ладони Фанни, переместил их на своем торсе влево и спросил:

– Слышишь или нет? Слышишь, нехорошая девочка, как оно трепыхается?

Оно, однако, не трепыхалось. А если бы трепыхалось, подумала Фанни, как это было бы постыдно для них обоих! Эдвард – лысый мужчина шестидесяти лет, и она – пятидесятилетняя развалина. Этакой парочке не пристало даже упоминать о сердечном трепете.

– О, Эдвард! – воскликнула Фанни, за улыбкой скрывая озабоченность достоинством – как своим, так и Эдвардовым.

– А, расслышала все-таки! – просиял он. – Это ты, ты мое сердце в трепет вогнала.

– О, Эдвард, – повторила Фанни, не имея сил на повторную улыбку.

Нужно его остановить. Подобная шаловливость в словах совершенно неуместна. Хуже того: Эдвард глядит, будто вот-вот сделает ей предложение. Остановить его, и поскорее. Фанни по опыту знала: ничто на свете так не ранит, как иные предложения руки и сердца. Неужели, по мнению Эдварда, она пала столь низко, неужели он уверен, что у нее не осталось ни интересов, ни энергии (не говоря об элементарной гордости), и поэтому она пойдет за всякого?

– Послушай, моя девочка, – начал Эдвард (какое он право имеет называть ее своей девочкой, нехорошей девочкой и вообще какой бы то ни было девочкой?), – раньше ты не вскрикивала каждую минуту: «О, Эдвард». Что это на тебя нашло?

– Возраст, – отрезала Фанни.

– Возраст! – фыркнул Эдвард, ослабляя тиски своих рук, но лишь для того, чтобы схватить ее за плечи – встряхнуть. Фанни поняла: еще немного – и она отбросит остатки долготерпения. – Возраст? Что за бред! Я узнал бы тебя…

– Где угодно, – докончила Фанни. Позвоночник ее был напряжен до предела, голову она отчаянно отворачивала. – Ты уже поставил меня в известность.

– Ну а я как тебе показался? Если уж ты завела речь о возрасте, что скажешь насчет меня?

– Что ты прибавил десяток лет.

Эдварду снова пришлось усмирять по мере возможности свою кипучую кровь. Как же изменилась Фанни! Она была такая живая, смешливая – это плюс к упоительной, до слез трогавшей красоте. Раньше Фанни не воротила от Эдварда свой точеный нос. Он, Эдвард, ужасно ей нравился – он поклясться в этом мог. Да и не удивительно – после Кондерлея, этого высоколобого зануды не первой свежести, который фонтанировал дурацкими стишками. Их роман явно затянулся – поэтому с ним, с Эдвардом, Фанни была так весела: смеялась беспрестанно над всеми его шутками, вообще каждое его слово встречала смехом. А какое она ему придумала прозвище! Чижик – разве не прелесть? Так она называла Эдварда; может, напомнить ей? Конечно, надо напомнить, что Эдвард сейчас и сделает.

– Давай-ка проясним ситуацию, Фанни.

– Это было бы кстати.

– Мы с тобой оба достигли зенита дней…

– О, Эдвард!

– Можешь повторять «О, Эдвард» сколько влезет, а только насчет зенита – это факт. Даже не сомневайся.

– Кажется, ты хочешь меня подбодрить?

– Нет, я хочу взять тебя в жены, – выпалил Эдвард и впился пальцами Фанни в плечи. Вид у него сделался свирепый, ибо кипение крови вышло из-под контроля.

Фанни не знала, смеяться ей или плакать. Смех предпочтительнее – во всяком случае, безопаснее. Если пролить над беднягой Эдвардом слезу, это его уничтожит: чего доброго, догадается об истинной причине.

– Это неожиданно, – улыбнулась Фанни.

Между тем Эдвард, вцепившийся ей в плечи, тут же разжал пальцы, совершенно потрясенный почти полным отсутствием плоти на этих хрупких косточках. «Боже! – подумал он. – Да ведь от Фанни, считай, ничего не осталось!»

И тут вошел Сомс (в глазах Фанни – ангел спасения, в глазах Эдварда – разрушитель надежд). На миг дворецкого постигло замешательство, ибо вот уже несколько месяцев, открывая дверь, он не напарывался взглядом на непосредственную близость ее светлости к кому бы то ни было и никак не ожидал найти ее светлость в тисках лысого джентльмена. Впрочем, Сомс быстро опомнился и отчеканил:

– Леди Тинтагел и миссис Понтифридд ожидают в библиотеке, миледи.

«Чтоб тебе пусто было!», – подумал Эдвард, едва успев отскочить от Фанни, словно совесть его была нечиста. Зато Фанни не двинулась с места, лишь повернула голову к Сомсу. Ей неведомо было, что такое нечистая совесть; ни разу в жизни она не опустилась до того, чтобы всполошиться при вторжении. Чем бы Фанни ни занималась в тот момент, когда в комнату входила прислуга, своего занятия не прерывала, и ее невозмутимость, практикуемая годами в самых разных, порой щекотливых, ситуациях, дала плоды: Фанни теперь словно излучала достоинство. Ощущение правоты Фанни и неизбежности той или иной ситуации (а значит, и полной ее пристойности) витало в воздухе, делая невозможными любые домыслы.

– Очень хорошо, – сказала Фанни и жестом отпустила Сомса, но не двинулась с места, пока за дворецким не закрылась дверь.

Какое облегчение – вырваться из лап Эдварда! Фанни шагнула к зеркалу, перед которым охорашивалась мисс Картрайт: нужно было проверить, в каком состоянии волосы после встряски, устроенной Эдвардом. Машинально Фанни заложила за ухо выбившийся локон. В последнее время она всегда чуточку волновалась, если замечала таковой: он мог оказаться купленным у Антуана и в итоге упасть на ковер, – поэтому взяла в привычку слегка дергать этих потенциальных предателей за кончики, и если чувствовала боль успокаивалась. Но разве можно произвести такую проверку при Эдварде? Не только можно, но и нужно, сказал внутренний голос. Пусть Эдвард нос к носу столкнется с фактами. Факты избавят его от вожделения – истинного или, что много хуже, притворного.

Однако этот способ лечения требовал героизма, вряд ли посильного для Фанни. Она совсем недавно стала прибегать к подобным прискорбным заменам и еще не свыклась с ними. Допустим, но тем ценнее и выше был бы ее подвиг. Другое дело, решится ли она – пойдет ли на столь кошмарное унижение? Конечно, тогда с поползновениями Эдварда будет покончено, Фанни раз и навсегда избавится от него, но хватит ли у нее мужества?

– Фанни, – снова начал Эдвард, сбиваясь и досадуя на то, что вынужден торопиться из-за двух женщин, засевших в библиотеке. – Фанни…

– Со мной сегодня обедают две мои родственницы, – сказала Фанни, теребя локон перед зеркалом. – Не хочешь остаться?

– Остаться? – эхом отозвался Эдвард. Что за холодность! Он ведь сделал предложение. Фанни что – не расслышала?

– Да. И пообедать.

Локон держался буквально на честном слове. Должна ли Фанни дойти до немыслимых высот отваги – дернуть его, дать ему упасть? Блестящий, он будет заметен на ковре, и Эдвард гарантированно увидит его. Кстати, остальные локоны тоже, того и гляди, отвалятся. Все из-за встряски, которую он ей устроил. Нельзя трясти женщину, чьи волосы крепятся к голове заколками, а не произрастают из волосяных луковиц, – по крайней мере без предупреждения, не дав времени снивелировать эффект встряски посредством дополнительных заколок. Как не стыдно Эдварду в свои шестьдесят встряхивать ее, пятидесятилетнюю! Что за ребячество! Почему Фанни должна за него краснеть? Посмотрел бы лучше на себя в зеркало. На них обоих посмотрел бы – хороша парочка!

– Остаться? – повторил Эдвард, на сей раз с негодованием. – Я только что сказал, что хочу на тебе жениться, ты не ответила, а предлагаешь остаться к обеду и занимать болтовней целую толпу родственниц?